Подлинный зачинщик барокко ошибка

источники:

А собака лаила
На дядю Михаила,
А что она лаила —
И сама не знаила.

Ясно будешь писать — стихи твои лучше не станут,
Будешь писать темно — тоже не станут, учти!

М-ГАСПАРОВ ЗАПИСИ И ВЫПИСКИ

М. Л. Гаспаров

Записи и

выписки

НОВОЕ Л И Т Е Р А Т У Р Н О Е ОБОЗРЕНИЕ

М О С К В А 2001

Художник Д. Черногаев

В оформлении книги использованы дружеский шарж Э. Станкевича и рисунок Сольми

Гаспаров М. Л. Записи и вьшиски. — М.: Новое литературное обозрение, 2001 — 416 с.

Михаил Леонович Гаспаров — крупнейший отечественный филолог, литературовед, переводчик, член-корреспондент Российской Академии наук, лауреат Государственной премии России (1995), автор многочисленных трудов по античной литературе, поэтике и стиховедению. Широко извест­ны его работы «Античная литературная басня» (1971), «Современный русский стих. Метрика и ритмика» (1974) и др. Его перу принадлежат ставшая бестселлером книга «Занимательная Гре­ция. Рассказы о древнегреческой культуре», сборник «Избранные статьи», получивший Малую премию Букера (1997) за значительный вклад, внесенный в историко-философские и культурные исследования по русской литературе. Новая книга М.Л. Гаспарова — причудливый сплав днев­никовых заметок, воспоминаний и литературно-критических эссе. Часть текстов печаталась в жур­нале «Новое литературное обозрение», вызвав большой интерес у читателей, и была удостоена премии имени Андрея Белого (1999).

ISSN 0869-6365 ISBN 5-86793-086-6

© М. Л. Гаспаров, 2000

© «Новое литературное обозрение», 2000

С о д е р ж а н и е

I. От А до Я 7 «Ода на победу» М. Тарловского — 31. Gesta Romanorum — 44-Моя мать, мой отец, мое детство, война и эвакуация, школа, •Ликид» — 71

II. Интеллигенция и революция 84 Примечание филологическое 88 Примечание историческое 91 Обязанность понимать 95 Филология как нравственность 98 Примечание псевдо-философское 100 Прошлое для будущего 102 Примечание педагогическое 106 Критика как самоцель 109

Ш. От А до Я 113 Письмо из Италии — 126. Сны О. Седаковой — 137-•Пандемониум Иеронима Нуля» В. Маккавейского — 145-Из разговоров С. С. Авсринцева — 1б4- Юбилей — 186

IV. Верлибр и конспективная лирика 189 Верхарн — 194- А. де Репье — 202. Мореас — 209. Приложение: Поль Фор — 212

V. От А до Я 220 Сказка о мешке — 233- Письмо из Вены — 237- ИМЛИ, Сучков, Самарин, Соболевский — 250. «Фауст» Овчинникова — 272

VI. Врата учености 305 Античность 309 Стиховедение 314 Переводы 319 Критика 326 Семиотика: взгляд из утла 329 Ответы на анкету журнала «Медведь» 332

VII. От А доЯ 336 Dies irae — 353 «Отрывок из греческой трагедии» — 358. Воспоми! [ания о Сергее Боброве — 385

У меня плохая память. Поэтому когда мне хочется что-то запомнить, я стараюсь это записать. Запомнить мне обычно хочется то же, что и старинным книжникам, ко­торых я люблю: Элиану, Плутарху или Авлу Геллию, — ин­тересные словесные выражения или интересные случаи из прошлого. Иногда дословно, иногда в пересказе; иногда с со­кращенной ссылкой на источник, иногда — без. Сокращений я здесь не раскрывал: занимающимся историей они понят­ны, а остальным безразличны. Я не собирался это печатать, полагая, что интересующиеся и так это знают; но мне строго напомнили, что Аристотель сказал: известное из­вестно немногим. Я прошу прощения у этих немногих. Эти записи и выписки печатались в журнале «Новое лите­ратурное обозрение». Для книги я добавил к ним несколько статей на ненаучные темы — писанные по заказу, они тоже когда-то кого-то интересовали — и несколько эксперимен­тальных стихотворных переводов, сделанных для себя.

М. Л. Гаспаров

I. От А до Я Дядя мой однажды занемог…

л С. Пушкин

У этой книги 200—300 авторов, из которых я выбрал фразы, показавшие­ся мне справедливыми.

Стендаль, «Жизнь Наполеона»

Разночинцу не нужна память, ему достаточно рассказать о книгах, кото­рые он прочел, — и биография готова.

О. Мандельштам, «Шум времени»

А «Если ты сказал «А» и видишь, что ошибся, то говорить «Б» не обязательно», — говорит персонаж у Брехта (кажется, в *Ja-Sager»). — Не надо делать культа даже из верности самому себе. Впрочем, еще раньше говорилось: сказав А, не будь Б.

Автор «Сочинение Ферфассера» было напечатано на переводном романе 1810 г. (РусСт 59, 1888, 126). Ср. ИГРОЛОГИЯ.

Автопародия У Пушкина в «Оде Хвостову» стих «А ты глубок, игрив и ра-зен» копирует собственное «К морю»: «Как ты, могущ, глубок и мрачен».

Автопародия («Онегин» как автопародия южных поэм итд). Не казался ли Пушкину «Беппо» автопародией «Дон-Жуана»?

Авария «Христианство, а потом раскольничество начинались в рас­чете на скорый конец света, а потом переходили на аварий­ный режим: это и был мораторий страшных судов».

Ад На обсуждении диссертации в отделе теории ИМЛИ было ска­зано: «Так как Блейк был порождением ада, то не следует изоб­ражать его вдохновителем английского романтизма». Мне показалось, что это всерьез.

Адам В начале XVIII в. объявили, что нашли список сочинений Ада­ма, и среди них — «Всемирную историю».

Авторитарность Когда Бахтин пишет «Тургенев не понимал, что такое насто­ящий роман»; это похоже на марксистское «Пугачев не по­нимал, что такое настоящая революция». Авторитарной была память Н. Я. Мандельштам.

Анаграмма «Поиски анаграмм — художественная работа: нужно, чтобы после тебя уже нельзя было ее не заметить», сказал О. Ронен (по поводу того, что «Анчар» — сублимация от «саранча», на которую его послал «князь» Воронцов).

Была детская игра: из букв длинного слова составлять короткие слова, кто боль­ше составит. (М. Ю. Лотман сказал, что у них в школе такая игра называлась «словяга») Сколько можно составить слов в4и более букв из слова «Электростан­ция*? Более 200. Поэтому мне не казалось странным, что из любого четверости­шия можно вычитать какую угодно анаграмму. Однако думалось, что не зря же этим увлеклись большие ученые; хотелось проверить. В. С. Боевский написал мне, что готовит для блоковской конференции доклад об анаграммах у Вл. Соловьева. Я спросил «По каким стихотворениям? хочу попробовать сам, а потом сверить­ся*. Он назвал. Я взялся за первое (не помню какое), стал высчитывать особо ча­стотные буквы, и из них безоговорочно сложилось слово «масло». Тут я понял, что хоть анаграмма, может быть, и великое дело, но мне оно противопоказано. (Ра­бота Боевского напечатана: сб. «Целостность художпроизведения и проблемы его анализа…», Донецк, 1977; ср. «Блоковский сб.*,Ш. Это была та самая конферен­ция, где Тименчик сказал: «если наша жизнь не текст, то что же она такое?» — см. ВЗГЛЯД ИЗ УГЛА Что анаграмма все-таки великое дело, меня обнадеживает Свифт, который в 3 части «Гулливера» уже издевался над этим методом; а Свифт гениально выбирал для издевательств только самые перспективные идеи во всех науках: всемирное тяготение, кибернетические машины, хлорофилл, мозговые по­лушария…

В детской книжке были головоломки: слова с переставленными буквами, вос­становите слово — что такое «сляратюк», «цинемаль»? и особенно «кечелов»: че­ловек…

кстати сказать сукин ты сын кто тебе сказал что ты текст?

Вс. Некрасов

Ананас был нецензурным словом после одного манифеста ок. 1900 г., где абзац начинался: «А на нас Господь возложил…» (Ясин­ский, 297).

Анакреон («А мне бы стать рубашкой, Чтоб ты в меня оделась, А мне бы стать водицей, Чтоб мною ты умылась…»): ему подражала Цве­таева: Штейгер был богат, но она купила и послала ему куртку с запиской «я хотела бы быть этой курткой» (С. Карлинский).

Аполлон

Аристид

Аристотель

Архив

«Слог пиитический и аполлиноватый» хотел видеть в поэзии В. Тредиаковский. См. АПОЛЛОН же.

«За Ельцина так агитируют, что к нему уже хочется относить­ся, как к Аристиду», — сказал И. О. (в 1988): см. Плутарх, Ар., 7.

«Нехорошо читать опровержения Маймонида на Аристоте­ля, потому что человек засыпает над Аристотелем, не дочи­тав до опровержений». Эту хасидскую мудрость учитывали и при советской власти, но тоже непоследовательно.

Человек — точка пересечения социальных отношений: Вя­земский об этом сказал; «Бог не дал мне фасы, а дал много про­филей». Виднее всего это в архиве, где образ человека выри­совывается из писем к нему от разных лиц. Повесть об этом написал Апухтин. Человек в литературе — совокупность фраг­ментов, соответствующих этим отношениям. В традициона-листической литературе они располагались синхронистичес­кой мозаикой, в так называемой реалистической стали рас­полагаться в диахронической перспективе: «Блажен, кто смо­лоду был молод…» итд Это было названо Bildungsroman (см.).

Э. Панофский писал: образованность немецкого студента — архипелаг цветущих островов, разъединенных безднами не­вежества; образованность американского — мощное сухое плоскогорье.

«Жаботинский, как Гарибальди, представлял человечество ар­хипелагом, где каждый народ — отдельный остров».

Жуковский раздражал Тынянова тем, что был новатором, не будучи архаистом, а провинциал Тынянов ценил архаизм.

Щедрин писал в письме (цит. по памяти): «Говорят, будут про­давать ассигнационную говядину, которая будет относиться к настоящей так же, как ассигнационный рубль к настоящему. Но если мы и дальше будем печатать ассигнационные стихи г-на Боровиковского, то журнал наш долго не продержится» итд

второстепенных значений слова, по Тынянову это все равно что читать книгу, при каждом слове вспоминая весь набор его значений из толкового словаря. Приблизительно так работа­ют искатели подтекстов. А еще более современные вместо тол­кового словаря смотрят в «Мифы народов мира».

Акцент Н. Трубецкой говорил: идеи Марра становятся менее бре­довыми, если читать его статьи с грузинским акцентом. (А Э. Чансес говорила, что «Улисс» понятнее с ирландским

Архипелаг

Архипелаг

Архаисты и новаторы

Ассигнации

Актуализация

Аутентичность

Анекдот

Анна Каренина

Атгицизм

Ахилл

Афоризм

Благоугробие

Благоутробие

Благо

Благо

акцентом.) — А Долинин: «Набоков отгораживался от амери­канской культуры: в магнитофоне у него британский акцент вперемежку с русским».

Набоков вносил изменения в свои поздние английские авто­переводы и объявлял их самыми аутентичными, чтобы они быстрее нашли разноязычных переводчиков, чем если бы с русского. А Н. Толстой переделывал «Гиперболоид» (и пр.) для каждого переиздания ровно настолько, чтобы получить го­норар, как за новый текст. Когда планировали объем нового академического издания А Н. Т. со всеми вариантами, об этом никто не подумал.

Я сказал сыну: я — тот козел, которого в анекдоте вводят в тес­ную комнату, чтобы потом выгнать, и людям стало бы легче. Сын, хоть и привыкший ко всему, сказал: «Никогда не мог по­думать об этом с точки зрения козла!»

«А ты трудись, я тебе помогу, вон Анна Каренина семь раз пе­реписывала «Войну и мир»…» (Л. Рахманов, 1988, 686). Есте­ственно, потому что эквиритмично; знаменитую хабаровскую жел. дор. станцию Ерофей Павлович я оплошно называл «Еро­фей Маркович» (а собеседники мои — «Ерофей Петрович»).

Д Мирский: «Пушкинская проза — русский атгицизм». «Если Мериме — мумия, то Пушкин — скелет». «Но русская проза пошла не за Пушкиным и Гоголем, а за Жорж Занд (Тургенев), Бальзаком (Достоевский) и Стендалем (Толстой)».

Издательская марка на книге А Петровой: черепаха, а вокруг по кругу: «Следом следует Ахилл».

«Мысли вприкуску». (Источника не помню.) Жанр, в котором великие люди состоят при собственных изречениях.

Повсюду зрятся новы домы, Благоутробием блюдомы…

(Е. Костров)

«С цесарекралевским благоутробным дозволением» — подза­головок в «Славеносербских ведомостях».

Во благоприсноувеселении и во всяких присноденственных благоключимствах с благопрозябшими от тебя чады твоими благодетельми моими во многочисленные веки здравствуй. (Письмо 1695 г. из Азовского похода: РСт 74, 1894, 247).

А местный священник даже всенародно однажды выразился, что душа ее всегда с благопоспешением стремится к благоуге-

шению ближнего, а десница никогда не оскудевает благоготов-ностью к благоукрашению храмов Божьих Но Марья Петров­на и сама знает, что она хорошая женщина (Щедрин, 6,357).

Бедный из статьи о нем: «Упрощенность стихов Демьяна Бедного пре­взойдена лишь упрощенностью обычного изучения их».

Бедный Слонима называли Мирским для бедных. «Для очень бедных»,— поправлял Адамович.

Белый («Тристр. Шенди», V, 43) И. Аксенов (в письме к С. Боброву): когда был у Пикассо, то сказал: Что ж вы меня не спрашиваете о белых медведях, вы ведь полагаете, что они у нас по улицам бегают? — Нет, не полагаю, тогда бы их шкуры дешевле стоили; а то я хотел подарить одной даме, но цена — не подступишь­ся! — И, помолчав, с надеждой: Ну, а волки-то хоть бегают?

Белый РГБ 25.23-6, письмо Веры Станевич: мы с подругами на спи­ритическом сеансе вызвали ваш дух, он продиктовал нам сти­хи <очень плохие>, авторизуйте. «Люблю солнце, Шопэна, Пшибышевского и шоколад. Когда встречаю Вас на улице вос­клицаю: это Андрей Белый!» Потом приходила к нему под ви­дом своей сестры, потом присылала открытку (л. 76) «22-го. Отчего? — Вера» итд (Указано Н. А Богомоловым). Это напом­нило мне рассказ Н. Вс. Завадской о том, как она познакоми­лась с Пастернаком «на пари: «А вот слабо тебе позвонить Па­стернаку, Шервинскому или Любошицу!» — сказала Ксеня Ко­ган; я тут же позвонила, сказала: я не могу сейчас объяснить, почему я вам звоню, но потом объясню». Потом разминова-лись; вернувшись из Марбурга, он сказал ей: «Знаете, боюсь, что вы опоздали»; и потом: «Выходите за Костю Локса, он очень хороший человек». Потом они дружили: когда начинал­ся дождь, Пастернак звонил ей, и они выходили гулять по Пре­чистенскому бульвару. Локсу был посвящен «Близнец в тучах», «Поллукс» — его анаграмма.

Брюсов -критик умел откликаться даже на книги, которых не было: «Вчера, сегодня и завтра…» (VI,507): «как стихотворец реши­тельно ниже себя во всех своих новых стихах был и А Белый («Королевна и рыцари» 1921, «Первое свидание» 1921, «Зовы времен», Б. ,1922 и др.)».

Умер великий Брюсов, Но он оставил в жизни много плюсов.

(Рабкоровские стихи, иит. в «Налит, посту» за 1925)

Бабочки «Его эпитеты и метафоры, как бабочек, можно накалывать на булавки», — рец. на Набокова в СЗ 59,517. В «Strong Opinions* он отмечает, что бабочек коллекционировал Марат. Я вспом-

нил апокрифический херсонский сборник футуристов «Ба­бочки в колодце» / «Рыбочки в колодце».

Башня «Не поэты, а публика живет в башне из слоновой кости», — цитирует Берберова Кл. Брукса.

Башня «По-французски — башня из слоновой кости, а по-русски — келья под елью», — переводил М. Осоргин.

Безукоризненно Стихи харьковского поэта: «Хотел бы написать стихи я Безу­коризненно плохие, Чтоб Раскин написал пародию И тем про­славился в народе я». В самом деле, какая редкость — безуко­ризненно плохие стихи! Впрочем, Ахматова говорила, что из каждого поэта можно отобрать книжечку безукоризненно плохих стихов. Подразумевала ли она исключение для себя?

«Безнаказан­ность — промежуток между преступлением и наказанием» (А Бирс).

Белесоватый Последние слова Тургенева: «Прощайте, мои милые, мои бе­лесоватые». А у Толстого: «Не понимаю». (Есть варианты). Иб­сен, пролежав несколько лет в параличе, привстал, сказал: «На­против!» — и умер. О. Люмьер, в 92 года (1954): «Моя пленка кончается». Кант «Das ist gut». Ср. у Юшневского на могиле в Иркутске: «Мне хорошо. — Последние слова покойного». На­оборот, Ахматова, после камфоры: «Все-таки мне очень пло­хо». Н. Я. Мандельштам к сиделке: «Да ты не бойся». Последние слова Эйнштейна остались неизвестны, потому что сиделка не понимала по-немецки.

Белка «Я готов быть белкой в колесе, но не в ста колесах» (из пись­ма).

Белка «Как живете?» — Как все. — «Полоса черная, полоса белая?» — Нет, пожалуй, колесо так быстро вертится, что они сливают­ся в очень серое.

Бердяева Набокова и Камю сотрудница купила в селе Ночной Матюг близ Мариуполя. Был 1989 г. «Населенные пункты, названия которых можно произносить разве что в Государственной думе», говорилось в фельетоне «Летописи» 1916.

Bildungsroman Считается, что развитие личности пришло в литературу с христианством: обращение преображало человека. Однако такое преображение было уже у Светония: приход к власти изменял Августа и Тита к лучшему, а Тиберия и Домициана к худшему. А есть ли развитие героя в «Гэндзи», где он все вре­мя движется по служебной лестнице и меняет именования?

(«Римляне открыли понятие карьеры, — сказал В. Смирин, — афинянин к каждой новой должности шел от нуля, римлянин от предыдущей должности».) Для Бахтина, конечно, нет, а для японца?

Болезнь «Чтобы болезни не очень мешали работе, а работа болезням» (из новогоднего письма А. К Г.). — «Болезни земли» Пастер­нака — от сентенции «Earth has many diseases, one of them is Man* (читано у St. Graham, но откуда?).

Сон в Петрозаводске. На букинистическом прилавке — книги: сборник Юнны Мо-риц, изданный за год до ее рождения; однотомник Мандельштама в изд. «Федера­ция», 1933, со статьей Тарасенкова, оранжевая серийная обложка, крупный шрифт, последнее стихотворение — «Держу пари, что я еще не умер…»; «Под се­нью девушек в цвету»,роман Милонии Пац, переплет желтый; П. Тычина, «Замет­ки о переводческом мастерстве: литературные курьезы, часть 3»; Ю. Герман, «Рас­сказы о майоре Г.», Л., «Совписатель», 1940. Я стою перед этим прилавком рядом с майором Г, он обменивается с продавцом непонятными словами о том, что, по моему разумению, должен знать и сам; а его вспомогательный лейтенант в это время за окном идет по следам неизвестного преступника, только что на наших глазах купившего в соседней лавке бидон керосину, чтобы поджечь в гавани шлюп «Диана», отправляющийся в кругосветное путешествие…

Бог Добрая старушка, умирая, говорила: «Да будет вознагражден Господь Б. за его милости ко мне» (Вяземский, СтЗК).

В. В. Розанов одним и тем же инициалом обозначал Бога и Бо-борыкина.

В кружке Н. Грота и Вл. Соловьева тайным голосованием ре­шали, есть ли Б.; большинство было в один голос (Письма Вл. С).

Воспоминания С. Соловьева, поэта: «Видел во сне Бога, он по­хож на тетю Любу, в зеленой шубе, и играл на скрипке» (ОР РГБ). Люб. Серг. Соловьева была необъятная молчаливая эро­томанка.

«Пора не о человеке, а о Боге подумать». А Ему это нужно? тог­да я готов. Но если бы я был Богом, я не хотел бы, чтобы обо мне думали. — Так рассуждал Эпикур.

Киплинг после «Recessional» боялся, что его поймут как про­поведь мирной политики, — как Цветаева в «Бог прав <…> Вставшим народом» сказала больше, чем хотела, и делала ис­пуганную приписку, что понимать надо наоборот.

«Слово», 1989,12, ст. С. Куняева про Л. Войно-Ясенецкого, «окончившего свой путь в бозе и в звании архиепископа

Бог

Бог

Бог

Бог

Бог

Боз

Крымского» — судя по маленькой букве, это не Бог, а что-то другое. В той же статье была фраза (с. 6): «но в ответ, несмот­ря на новые времена, опять услышал постылые кивоки в про­шлое».

Брадобрей Знаменитый стих Мандельштама «Власть отвратительна, как руки брадобрея» идет от зачина «Прекрасный херувим с ру­ками брадобрея…» из не вполне приличного сонета Рембо в пер. Б. Лившица. А «Твой зрачок в небесной корке» и «Полю­бил я лес прекрасный» расходятся от С. Парнок (которой он терпеть не мог): «Смотрит радостно и зорко твой расширен­ный зрачок, и в руке твоей просфорка — молодой борови­чок» итд

Бюхер Неизданная эпиграмма Б. И. Ярхо:

Отец у танца — ритм, а мать его — работа; Работа, следственно, есть бабушка фокстрота.

Базаров Ю. Даниэль говорил: «Чем же плохо, что из человека будет лопух расти? Большой сочный лопух, которым прикроет го­лову от солнца красивая женщина». А Чуковскому в детстве мать сказала, когда он потерял ее рубль: «Что ж, подумай, как обрадуется тот, кто его найдет» (Дн., 348).

«Берберова не любила Пушкина». — Несмотря на Ходасевича? — «Имен­но из-за Ходасевича» (с О. Роненом). «Она очень заботилась идти в ногу с временем: даже Ходасевича не объявляла вели­ким поэтом, пока к ней сами не потянулись интересующие­ся. Но неприязнь к Пушкину была прочна».

Буйвол В репинских «Пенатах» на двери, похожей на окно, была над­пись «Здесь дверь» (восп. Ал. Вознесенского).

Верблюд «Ulbandus Review*, славистический журнал Колумбийского университета: заглавие — готское слово, которым Ульфила обозначал элефанта, а в славянском оно дало верблюда. К сим­волике взаимопонимания России и Запада.

Верлибр «Гитара спасла русскую поэзию от верлибра», — сказал В. М. Смирин.

Вера В «Соврем, идиллии» Редедя рассказывает о Египте: арабы ве­рят в аллаха, а феллахи — во что прикажут. Точно таково было государство и у Платона и у св. Владимира.

Вкус 3. Гиппиус писала Адамовичу: «Сирина я, извините, не чита­ла: отчасти по недостатку времени, отчасти из страха: а вдруг мне понравится? Понимайте это, как знаете». Сам же Набо-

ков (будто бы) считал первоклассными писателями Ильфа с Петровым, Зощенко и Олешу, а второсортными — Элиота и Паунда (Strong Opinions). А в письмах хвалил Багрицкого и Сельвинского.

Власть Первым стихотворением Брюсова, которое я прочитал, было: «Власть, времени сильней, затаена В рядах страниц, на пол­ках библиотек.» Когда в «Мастерах перевода» выходил сбор­ник Брюсова и нужно было название из автора, я предложил: «Власть, времени сильней». С. Щуплецов сказал: «Нет, про власть не надо». Под стеклом на столе у него лежали фото­графия Солженицына и надпись: «Моя дочь, уезжая, сказала: не могу жить в стране, где жестоко относятся к животным и к людям». Сборник озаглавили «Торжественный привет» — хотя это было из перевода французского стихотворения Тютче­ва, которое кончалось: «Торжественный привет идущих уми­рать».

Волость Modern parochial states, выражался Тойнби; волостная вели­кодержавность — вот чего хочется некоторым деятелям. (Журнал «Слово», 1989,12, с налетом на Сахарова, вышел че­рез несколько дней после его смерти. «Они не знали, что уп­равились и без них», сказала А ) .

Вигель «Дневник Кузмина — вроде Вигеля», говорила Ахматова Л. Чу­ковской.

Внешторг был при Петре, ГПУ при Малюте, колхозы при Аракчееве, ком­сомольцы и выдвиженцы образовывали служилое сословие, а запрет на выезд был и при Грозном, и при Николае I (В. Вейд-ле).

Вийон А вдруг Вийонова прекрасная кабатчица, плачущая о моло­дости, вовсе никогда и не была прекрасной, и это плач о том, чего не было? Так Мандельштам, по Жолковскому, пьет за во­енные астры, зная, что вина у него нет.

Вождь (Б. Горовицу). Гершензон не «вождь», он не вел, а слушал: не авторитарный Платон, а самоотрекающийся Сократ, не хо­зяин в центре салона, а собеседник с каждым гостем один на один: точка пересечения общественных отношений. Не фи­лософ, а филолог-просветитель: философ предлагает нам Паскаля или Киркегора, растворенного в Шестове, филолог — Гершензона, растворенного в Огареве или Чаадаеве, и если Огарев или Чаадаев оказываются от этого окрашены по-гер-шензоновски, то потому, что так насыщен раствор. Поэтому Г. не выстраивал себя в учение, годное для проповеди, и не боялся противоречий: «Если личность, душа в человеке есть —

она почувствуется и без самоутверждения». Только в револю­цию он стал выдавать лирико-философские книжки, но тог­да уже и вести было некого.

Вождь Д Мирский о Брюсове: он знал все о стихотворной технике, но хранил про себя, как тайну, и стал учителем, когда пере­стал быть вождем. (СЗ 22,1924; и далее: конечно, Сологуб бо­лее значительный поэт, но оттого, что Сологуб занес бы нам несколько звуков райских, никто не стал бы писать лучше, — а от Брюсова стали). Его первые стихи — «пропедевтика к символизму».

Возведение в «Что отличает человека от животного? Being aware of being степень aware of being» (Набоков, «Strong Opinions*). Больше всего это

похоже на парафразу Декарта у малоуважаемого Бирса: «Я мыслю, будто я мыслю — стало быть, я мыслю, будто я су­ществую».

Ворону хвалит мир, Когда у ней во рту бывает сыр.

Граф Хвостов

Возраст У внучки — кризис трехлетнего возраста. — «А у нас говорят о horrible two’s». — Это Россия, как всегда, отстает в онтоге­незе, как в филогенезе. (Впрочем, по нынешним психологам, у детей нет года без кризиса.)

Война «Для Ленина, по Клаузевицу, политика — продолжение вой­ны другими средствами» (М. Вишняк в СЗ 50—51).

Война «Революция завершает неудачную войну, война удачную ре­волюцию» (Проповедь классицизма в «Лирическом круге»).

Воскресенье «..Архангельский и Воскресенья Просвечивают, как ладонь, — Повсюду скрытое горенье, В кувшинах спрятанный огонь…» Ни один комментатор не отмечает, что в Кремле нет собора Воскресенья, а была церковь Вознесенья, надтеремная, мно­гоголовчатая. Точно таким же образом Мандельштам озаглав­ливает «Равноденствие» стихи о несомненном солнцестоя­нии, у него «Моисей водопадом лежит» (контаминируясь с «Ночью» и микельанджеловским четверостишием о ней), а Елену сбондили греки, а не троянцы: по-видимому, это мето­дика.

Время В тюркских языках будто бы есть время: недостоверное про­шлое.

Время Сабанеев, вспоминая «башню» В. Иванова, удивленно писал: «…по-видимому, у всех нас было много свободного времени».

Степун подтверждал (СЗ 62,230): «…у писателей, поэтов, пуб­лицистов, профессоров, присяжных поверенных и артистов было очень много свободного времени». М. Е. Грабарь-Пас-сек, дивясь толстым томам патрологии Миня, говорила: «Как только они успевали? впрочем, у них не было заседаний…» Я отвечал: «Зато какие долгие службы приходилось отстаи­вать!»

Временное правительство

Высокомерие

-вцы

Это от его времени осело в языке выражение «постольку, по­скольку» («Евразия», 1, 1928). Правильное произношение — «временнбе», «а не «временное», как языком чесали* (Ремизов).

«Смотреть на всех снизу вверх — это очень большое высоко­мерие», — сказал мне А. Я. Гуревич.

«Не случайно ведь толстовцы были, а достоевцев не было» (СЗ 30).

(Из Г. Гросса, конспективный перевод): Пророки сидели по тюрьмам. Саранча летела и села. Наступил экономический кризис. Тут вспомнили про мед и акриды. Пророков выпустили на волю. Их было три тысячи триста. Они говорили речи, Утоляя голод саранчою, А народ их трепетно слушал. Скоро кризис был ликвидирован, И пророков вернули в камеры.

Гален писал: старику вреднее всего молодая жена и хороший повар.

Галстук Не «столыпинский галстук», а «столыпинский галстух», сказал Родичев (В. Марков).

Гадания К. вырезывал из газетных объявлений слова, склеивал в не­понятные фразы, приклеивал на стенах комнаты, из-под по­толка висела стрелка на нитке, каждое утро он раскручивал ее и вдумывался в фразу (Белоусов, «Лит. Москва», 133).

Гегель Сухово-Кобылин в старости не узнавал родственников, но о Г. говорил не сбиваясь (Изм., Л. О. ,436).

Тендер Именно в такой форме это слою вступило в русский язык (ка­жется, в сб. «Рус. литер. XX в. в работах американских уче­ных», 1994?), рискуя спутаться с gander, гусак.

Гений Моцарт говорил о Бомарше: «Он же гений, как ты да я», а Пас­тернак писал Д П. Гордееву о Божидаре: «Он же ничтожество, как вы да я».

Герб Сын сказал: гербом Москвы был, собственно, не св. Георгий, а «московский ездец» без нимба, чтобы не сквернить святое государственным (сейчас чувства противоположны); потом, что меньше известно, обелиск Свободы на скобелевском ме­сте (см. ГРУДЬ); теперь, в 1990-м, среди проектов — памятник Долгорукому. «В девизе можно написать: свято место не бы­вает пусто». — «Ленинградцы обидятся», — ответил сын.

«Гигес пораздумал и предпочел остаться в живых» — самая психо­логически богатая фраза Геродота (1,11).

Гусиные перья: ими писали еще Клемансо и Анатолъ Франс.

Грех «А какой самый большой грех, по-вашему? — Самосовершен­ствование, — сказал гнутый, — без боли другому не обходит­ся» (Ремизов, «Мартын Задека»),

Грех Е. В. А спрашивала знакомого священника (он же библиограф по призванию), с какими грехами люди приходят на испо­ведь. Он ответил: «Один сказал: накричал на канарейку…»

Горло Она же: от отвычки к русским разговорам у нее болит горло; а когда привыкала к французскому языку, болели лицевые мышцы.

Грудь Смерть спасла Гумилева от участи Брюсова, которому кусали грудь оттого, что зубки выросли. «»Памятник» Брюсова напо­минает мне памятник Скобелеву», — писал И. Аксенов С. Боб­рову.

Голова Выписка Эйзенштейна из Гране: в Китае человек называет свой рост только по плечи, потому что на плечах поклажа, а голова солдату не нужна.

Гроб (В. Алексеев:) в Китае на гробовых лавках написано: «Товар долговечности».

•Гюисманс Севера» — называл Клюева Мирский.

По горам Валдайским ходил Аполлон, Играл лучше в гусли, нежели в лиол.

Песнь

«Да! — сказала она с мукой. — Нет! — возразил он с содрогани­ем. — Вот и весь ваш Достоевский!» — говорил Бунин Адамо-

Дальтонизм

Долой

Дата

Дата

Двадцать

Дворянство

Дебелые хозяйства

Декабрь

вичу. О. Ронен сказал: «Вы думаете, Набоков написал «Дар» ради Чернышевского? Ему интересно было, почему вся Рос­сия любила убогого Чернышевского, — чтобы понять, поче­му вся Европа любит убогого Достоевского». (А потом в свой решающий момент он сам воспользовался приемом Досто­евского. В русской эмиграции он был элитарный писатель, а в Америке такой элитарностью никого было не удивить. Тог­да, как Достоевский взял криминальный роман и нагрузил психологией, так Набоков взял порнографический роман и нагрузил психологией; получились «Лолита» и слава.)

Николай I не различал некоторых цветов: на чертеже он спу­тал Днепр с шоссе, а Клейнмихель за это кричал на инжене­ров (РСт 66, 302).

«Революцию я встретил стихотворением «Долой меня»» (ав-тобиогр. Ал. Вознесенского, РГАЛИ, 2247.1. 22). «Не верь сна­чала старой няне, потом учителю не верь, потом писателю в романе, и самому себе — теперь».

«Итак, немного о себе. Я родился около середины века, в 1932 году…» (В. Цыбин, «О своем». Избр. произв., 1989, т. 1, с. 5).

К Пигарев доказывал, что такое-то стихотворение Тютчева написано летом, потому что в нем описано лето. Хотя Фет, по точным датам, писал о весне в январе, а у Ахматовой «Мар­товская элегия» написана в феврале.

Жирмунский говорил, задумавшись среди лекции: «через 20 лет пошлость становится стилем» <хочется добавить: а стиль пошлостью> (от А Долинина). Таков сейчас сталинский соц-арт.

Гете: его «уездная жизнь предводителя литературного дворян­ства», выражение Алданова.

немцев-колонистов: сначала Потемкин хотел было заселять Новороссию импортными английскими каторжниками, вме­сто их Ботани-бея (Кизев., Ист. силуэты,117).

«После первого залпа на Сенатской площади было странно тихо: с близкого расстояния картечь поражала смертельно, без стона».

«Дележ бывает опасен: вот если бы св. Мартин разрубил не плащ, а штаны…» — сказал И. О.

Дети Анахарсис на вопрос, почему не заводит детей, сказал: из люб­ви к детям (Стобей, III, 120).

Дети У А. Б. Куракина от разных любовниц было их около 70 (РСт 61,213). Филарет за это отказался от похвального слова над ним.

Дети Отцу новорожденного дают каши перловой с горчицею, пер­цем, хреном, солью, уксусом по ложке под сахаром, чтобы несколько помучился, как роженица. (А. Терещенко, Быт рус­ского народа). Родители крещаемого не присутствуют при крещении. («Почему?» — спросил некто. «Должно быть, что­бы совесть не зазрила», — отвечал священник. — Вяз., СтЗК.)

Дети Меншиков говорил о Клейнмихеле: достроенный Исаакиев-сий собор мы не увидим, но дети увидят, мост через Неву мы увидим, но дети не увидят, а железную дорогу — ни мы, ни дети (Вяз., 8, 219).

Дети 3. Гиппиус писала: кроме отцов и детей всегда есть дядья и племянники — не детьми же были Блок и Белый Брюсову и Бальмонту, а Есенин с Маяковским — Блоку (СЗ 23, 1924).

Дети М. Цветаева (по Белкиной,322): вначале дети родителей лю­бят, потом дети родителей судят, потом они им прощают. О том, как сама М. Ц. повторяла свою мать, — книга Л. Файлер.

Для «Пишу это для Вас, а не для читателей. Пусть для них я оста­нусь посрамленным. Это делу не вредогг». Б. Томашевский — С. Боброву, май 1916 (РГАЛИ, 25541.66). Ср. А П. Квятковский в письме 26.3-1948 о своем «Словаре»: «…пусть уж бьют меня, меньше тумаков достанется другим, кто втянется в это мало­благодарное дело».

Деррида: «Риторика научного региона против философии научного интернационала», «национал-философисм». («Библейское ощущение избранного народа», сказал С. А.)

Диалог — быстрые обмены ролями между камнем и скульптором: то я его — долотом, то он меня — долотом.

Диалог Для меня в диалоге межсубъектного нет я в диалоге только быстро меняюсь из субъекта в объект и обратно. При этом я — субъект, когда слушаю и от этого преобразовываюсь, — а не когда говорю и влияю. Так же можно преобразовываться и в общении с камнем или уважаемым шкафом.

Диалектика «Так как Н. был диалектиком, т. е. хорошо понимал разницу между трупом и не-трупом, то он побежал по улице зигзага­ми и пригибаясь» (С. Бобров, «Восстание мизантропов». Моя дочь, 10 лет, услышав это, сказала: «Неправда, при мизантро-

Диалог

Диалог

Дисциплина

До

Добрый

Добрый

Добродушный

Доброжелатель­ный

Добродетель

Долг

Дом

пах ружей не было». Она имела в виду питекантропов. Декан филфака в Киеве имел прозвище: псевдантроп).

со студентом: он распускает хвост, я подставляю ему зеркало.

Книги А. Зиновьева — образцовая модернизация жанра пла­тоновского диалога. Как она непохожа на то, что под этим имел в виду Бахтин.

партийная. Когда Якобсона спрашивали: кто пять лучших по­этов после Блока? — он говорил: Хлебников, Маяковский, Мандельштам, Пастернак, — а пятый? — и потуплялся: «Асеев; но кто скажет Кузмин, не буду спорить». (От К. Тарановского и О. Ронена.)

Д. Мирский: «…у Бабеля, Маяковского, Пастернака корни в до­революционной России, как у Толстого и Достоевского — в дореформенной России». Ср., напротив, Кузмин в «Условно­стях», 23, о том, что писатель бывает современником не со­временникам своим, а потомкам.

Алданов о Прусте: мемуаристы в голос пишут, какой он был добрый, но, прочитав его, уже не думаешь, есть ли на свете хорошие люди, а только — есть ли нормальные (СЗ 22, 1924). — «Зло, безнадежно, безысходно добр» был Добычин (Каверин, «Эпилог»).

«Время такое, что легче быть талантливым, чем добрым».

С. П. Бобров в «Инт. лит.» 1940,7—8, 266, цитирует предисло­вие Фета к Катуллу — как Пушкин «сам добродушно призна­вался»: «и меж детей ничтожных мира всех, может быть, нич­тожней он» — «кто сейчас мог бы расслышать в этом «добро­душие»?!»

Ибсену поклонился незнакомый молодой человек на улице, Ибсен сказал: «Юноша, я вас не знаю, но по лицу вижу вашу великую будущность». На другой день молодой человек опять его встретил и радостно поклонился, Ибсен сказал: «Юноша, я вас не знаю…» итд

«Человеку добродетельному и то нужна накидка в дождь». Вар-рон, Мениппеи, 571.

Орден Марии-Терезии, который дается тем, «кто исполнил больше, чем свой долг» (упом. у Алданова).

Утомительно-разнообразные домики из утомительно-одно­образных кубиков по краям американских дорог.

Дон Что было награблено Наполеоном, то было отграблено и по­шло на Дон.

Дочка Липочка «Мало ли что я знаю еще и о чем умолчал в «Петербургских зимах»», — писал Г. Иванов, НЖ 43 и 46.

«Друг ли вы самому себе?» «Есть ли у вас друзья среди мертвых?» (из вопросника М. Фриша). Были логические головоломки: «Алек­сандр, Борис, Владимир. Григорий — летчик, доктор, учитель и садовод; кто есть кто, если Александр дружит с доктором, Борис играет в теннис с садоводом итд? У меня они не разга-дывались, потому что дружба казалась мне актом односторон­ним: если Александр дружит с доктором, это не значит, что доктор дружит с Александром. Если бы я был старше, я сказал бы «как и любовь» и процитировал бы эпод Горация.

Душа «Гиря на душе все та же, но хоть твердо стоит и не ерзает» (из письма).

Душа Стихи — это выражение того, что на душе? да нет, это мы на душе у языка, и очень тяжелым камнем.

Душа «Некоторые колдуны устраивают настоящие убежища для блуждающих душ, и если кто-нибудь потерял свою душу, то он может за установленную плату достать здесь другую» (Фрэзер).

Душа Карманы — «большие, накладные, глубокие — до дна души!» — заказывала М. Цветаева на пальто перед Россией (письма к А Берг, 28 янв. 1938).

Душа «НН ходит ко мне в душу, как в собственный ватерклозет», — жаловался кто-то в мемуарах акад. А Н. Крылова.

Духом переги- фразеологизм, бателен

Дуэль Из-за музыки Листа у двух поклонниц чуть дело не дошло до дуэли. (РСт 1885,1, восп. Галахова о П. Н. Кудрявцеве. Я вспом­нил, как М. Шагинян вызывала Ходасевича биться на шпагах).

Дурак закричал попугай; солдат вытянулся и ответил: виноват, ваше благородие, я думал, что вы птица.

Духовность «Что такое духовность? — Это когда нет и хлеба единого» (И. О ) . «Декоративная духовность» — выражение О. Хруста-левой в 1989 г. для поколения Евтушенко и Вознесенского; увидела бы она, что будет потом!

He вовсе чуя бога света В моей неполной голове…

Языков

Евграф Бухарин при Мандельштаме и Пастернаке — это какой-то благодетельный брат-Евграф русской литературы, стилисти­чески отличный от доброго барина Луначарского.

Евреи «М. К Тихонова сказала о Тынянове: он сделал Грибоедова ев­реем» (записи Л. Я. Гинзбург). «Так он и Пушкина сделал евре­ем!» — воскликнул О. Ронен. Лишь потом (МН, 1996, июнь) со слов Харджиева было напечатано, что любимым раздумьем Тынянова было: кто из русских писателей насколько был ев­реем?

«Епиходов формального метода» — писал Вс. Рождественский о Н. За­болоцком (Е. Архиппову, РГАЛИ 1458. 1. 164, л. 70, к выходу «Столбцов»). А «Козлиная песнь» — «мухомор».

«Если бы проглоченный кролик мог написать воспоминания об уда­ве…» — начала дочь.

Ё («заяшный сказ»). Пушкин писал через ять: «ВсЬ те же ль вы» (не менялся ли ваш состав?); без ятя же, несмотря на отсут­ствие точек над «ё», единодушно читается: «Всё те же ль вы» (по-прежнему ли вы такие, как были?). В «Анне Карениной» только точками над «ё» можно заставить читать имя «Левин».

Женитьба Пал. Ант., VII, 309:

Шесть десятков прожив, здесь я сплю, Дионисий из Тарса. Сам я не был женат. Жаль, что женат был отец.

Ср.: «Я бездетный. Это наследственное. Бабушка была бездет­ная, мать бездетная…» Откуда же вы? «Я из Минска».

Женитьба Бедуина спросили: «Почему ты не женишься?» Он ответил; «Потому что для этого нужно сперва развестись с самим со­бой». — Ср. в ЛГ юмор к 8 марта: «От себя не уйдешь, кроме как к другой».

Жизнь Воспоминания Н. Ге (младшего): гуляя вечером по Хамовни­кам, Толстой остановился у неплотно прикрытого ставня, постоял, подсматривая, сказал: «Как интересна жизнь» — и пошел дальше (СЗ 64).

Жизнь Рассказ в НЖ 3 (1942): записка самоубийцы: «В жизни моей прошу никого не винить».

Жизнь

Жизнь

Жизнь

Заикание

Заповедь

Звезда

Здравствовать

Здоровье

Злоба дня

Злоба дня

Записи Л. Гинзбург. Она сказала Олейникову, что Брики стра­стно стремятся доказать, что они живы: Маяковский умер, а они живы. Олейников задумчиво ответил: «А ведь, в сущно­сти, это так и есть…»

И. Эренбург, «Виза времени», 245, закарпатские вывески: «Ве­ликое похоронное предприятие». «Продажа виктуалов». «Тор­говля жизненными потребностями и прочим мешаным об­ходом».

Он же, там же, о последнем цадике. Рай — это память о доб­рых делах, а ад — это стыд. Всюду солдат учат по-своему, но всюду «раз-два»; но плох солдат, который в войну не забыва­ет «раз-два». А что вся жизнь, как не война?

(pro domo mea). «Шкловский из своего умственного заикания создал жанр и стиль» (записи Л. Я. Гинзбург). — «У него мыс­ли как булавки, натыканные в подушечку», говорила Э. Трио­де (восп. В. Кат, 105).

Serena Vitali о М. Цветаевой: она грешила не против седьмой заповеди, а против первой: «не сотвори себе кумира». <И про­тив первой-«а»: не разрушай его>.

(с звездою?). В архиве я читал пустозвездные стихи.

Б. Томашевский — С. Боброву, 12 авг.1949: «Жалею Слонимс­кого… Он, как говорится, опоздал на празднество Расина, но все еще не желает с этим считаться. Его темы тяжелее Ваших, и в них не наздравствуешься» (РГАЛИ).

«Относитесь к вашему телу, как к автомобилю,— сказали мне. — Если будете заботиться — далеко уедете; если захоти­те таскать на себе — недолго пройдете».

(Б. Нольде, «Далекое и близкое»). В начале 1913 г., отделив Монголию от Китая, русские поручили буряту Джамсаранову издавать в Урге газету. В первом номере было написано о зем­ном шаре, частях света, молнии и громе, формах правления, русско-монгольском договоре и пр. Номер бурно раскупал­ся, потребовалось второе издание, а ламы жаловались хутух-те, что круглая земля — это ересь.

За пастернаковским «Беспечно мчатся тильбюри, Своя дов­леет злоба дневи» («Бальзак»), кроме б-й главы от Матфея, — письмо Л. Толстого Фету, 12 нояб. 187 3: «Заботливы мы слиш­ком оба, Пускай в грядущем столько бед, — Своя довлеет дне­ви злоба: Так лучше жить, любезный Фет».

Знамение В Кампании заговорил бык; для отвращения беды его поста­вили на общественное довольствие (Ливии, 41,13)

Звериное число А сколько строк в печатном листе, нормальных строк по 60 знаков? 666, звериное число. И 6 десятых.

Иверская, или экспериментальный пример В. Шершеневича («2×2=5», с. 25): Интервал Повесил на дверь я вывеску,

междуударный Выгравированную параоксифениламидобензойной кислотой.

Пойду, помолюсь у Иверской За пример огромный такой!

Интеллигенция «Не хочу умирать, хочу не быть» (Цветаева в записях 1940 г.). А Кузмин писал, что не хотел бы делаться католиком (или ста­рообрядцем?), но хотел бы им быть. Был юбилей Эразма Рот­тердамского, И. И. X. сказал: «Ваш Эразм — воплощение ин­теллигентского отношения к действительности: пусть все будет по-новому, только чтоб ничего не менялось».

Инфлюэнтик А Л. Андреев кричал Бунину: вся интеллигенция разделяется на три типа — инфлюэнтик, неврастеник и меланхолик!

«Идеи, как и вши, заводятся от бедности», — говорил К. Зелинский А Квятковскому (РГАЛИ 391.1.20, письма Квятковского Пине-су). «Идеологическая малярия», писал сам Квятковский. «За от­сутствием крови пишем чернилами».

Интерпретация «Ты слушай не то, что я говорю, а то, что я хочу сказать!» — говорит жена мужу в анеодоте. Любители чтения между строк воображают такими всех классиков.

Интерпретация есть не что иное, как построение тезауруса: три разных ин­терпретации — это три по-разному рубрицированных теза­уруса (доклад Д. Исхаковой). «Понимание» — это то, что мо­жешь пересказать, «восприятие» — то, чего и не можешь; при­нимать одно за другое опасно.

Интуиция Можно читать на неизвестном языке, подставляя под звуки и буквы чужих слов похожие из своего языка. В «Вестник древ­ней истории» самоучка прислал расшифровку этрусского языка: этруски значит «это русские» (как же иначе), поэтому их греческие буквы нужно читать, как русские; надпись на вазовом рисунке (буквы: хи, коппа, дигамма, эта, пси, йота…) читается: «хрен жили русы». (И редакция должна была под­робно объяснять, почему это не может быть напечатано). Когда я смотрю на дерево, или здание, или стихотворение без подготовки и пытаюсь понять их интуитивно, мне все время

кажется, что это я его толкую на манер «хрен жили русы». Когда я читаю деконструктивистский анализ — тоже.

Рассказывал Ю. Шичалин. На вступительном экзамене девочка изумительно про­чла «Пророка». «А кто такой серафим?» — «Херувим». (Я бы удовлетворился). «А что такое зеница? десница?» Не знает. Ш. обращается к ожидающим очереди: «Есть ли кто-нибудь, кто знает, что такое десница?» Мрачное молчание и из угла уны­лый голос: «Я знаю, только объяснить не могу».

Интернационал в пер. Колау Чернявского («Письма», Тифл., 1927):

Вот роковая борьба. Сгрудимся все побороть. Завтра людская толпа — Международь.

Встань от расправы земли, Встань ты от голода-каторги, Лавы последней разлив, Грохоты разума в кратере. Наголо сбреем былое, Валом вздымайся, раб. Прочь мировые устои. Все — ты, ничто — вчера итд.

Интернационал Вишняк говорил, что при разгоне Учредительного собрания его пели и разгонявшие и разгоняемые.

Иммиграция Внутренний иммигрант — это значит карьерист.

Инстинкт «Я, конечно, не люблю ее, а тянусь все тем же своим инстинк­том — давать счастье» (Дневник А. И. Ромма, РГАЛИ 1495,1,80).

Имя Консула 169 г. звали: Кв. Помпей Сенецион Росций Мурена Секст Юлий Фронтин Силий Дециан Гай Юлий Еврит Герку-ланий Луций Вибулий Пий Августин Альпин Беллиций Сол-лерт Юлий Апр Дуцений Прокул Рутилиан Руфин Силий Ва-лент Валерий Нигер Клавдий Фуск Сакса Урутиан Сосий Приск (Фридд, р. п. 114).

Имя А «своенравное прозванье» Настасьи Львовны, о котором Ба­ратынский написал небесные стихи, было «Попинька». Ср. у Вяземского в эпиграмме: «Его не попинькой, а Пыпинькой зовут».

Имя А у молодого Уайльда была пьеса из жизни русских нигилис­тов, где действовали Царь Иван, Принц Петрович, Алексей Иванасьевич, Полковник Котемкин и Профессор Марфа.

Имя Прокофьев в детстве сказал матери: «Мама! я написал рапсо-дию-Листа». Федр озаглавливал свои стихи: «Эзоповых басен книга такая-то». А у Шенгели есть четверостишие под назва­нием «Стихи Щипачева» (РГАЛИ):

Вот дуб. На нем могла б сидеть ворона, Приподымая черный лоб.

Однако не сидит. Так в чем же суть закона? Не все бывает, что могло б.

Инверсия (гистеросис): «И звуков и смятенья полн» — это не замечалось, пока Цветаева во французском переводе не переставила «…Смятения и звуков», и все выровнялось и побледнело, смя­тение сперва, звуки потом.

Инверсия (с В. Ляпуновым). «Видение» Тютчева начинается парадоксом; живая колесница мирозданья (целое!) катится в святилище небес (часть!). А кончается двусмысленностью: лишь Музы (подлежащее?) девственную душу (объект?) в пророческих тревожат боги снах: правильное осмысление — лишь в пред­последнем слове. Есть ли этот синтаксис — иконическое изображение непостижимости мира?

Инерция «Портрет портретыч», называл Серов свои рядовые работы. Доклад докладыч, Статья статьинишна.

Интенция Когда деструктивисты вместо статической «техники» писате­ля говорят об интенциональной «стратегии» писателя, он у них похож на Ленина, которому важнее была победа, чем ис­тина.

Интересный Когда при мне говорили «интересная женщина», я не пони­мал. Мне объяснили: «Вот о Кирсанове ты ведь не скажешь: великий поэт, — ты скажешь: интересный поэт. Так и тут». Тогда я что-то понял. Кажется, теперь это словосочетание выходит из употребления.

«Историзм могли выдумать лишь те европейские нации, для которых ис­тория не была непрерывным кошмаром» — М. Элиаде.

Информация А Н. Колмогоров любил Евтушенко больше, чем Вознесен­ского: информативнее. А Солженицына критиковал слева: за непрощение большевикам (Восп. об АНК, 4б1 сл.).

Искусство «Любишь ли ты музыку?» — спросил Ребиков мужика. «Нет, барин, я непьющий» —ответил тот (Лет. 1916,2,178). Ср. раз­говор извозчика с Шаляпиным: «Чем занимаешься?» — «Пою». — «Да нет, чем занимаешься?» — итд

Искусство Текстология — убедительная подача последовательности за­черкнутых вариантов а, б, е. — это тоже не наука, а искусство: Томашевский владел им гениально, я бездарно, а иные даже не знают о его существовании.

Искусство «Построить искусство легко просыпаться от сна» предлагал Хлебников (V.158).

«Испанцы суть умеренны и трезвы, выключая только простой народ Так­же постоянны, искренни, глубокомысленны, горды, тщеслав­ны, ленивы и сребролюбивы» (Ремизов, «Россия в письм.»). См. РУССКАЯ ДУША

Изъявление Ф. Ф. Кублицкий-Пиоттух «был человек неизъявительный и довольно робкий».

Игра «Чехов притворялся не-новатором, как другие притворяют­ся новаторами».

История «Как же подданному знать мнение правительства, пока не на­ступила история?» (К. Прутков, «Проект…»).

История Эдисон предложил Эйнштейну свои тесты-, сколько километ­ров от Нью-Йорка до Нью-Орлеана, какова температура плав­ления иридия и пр. Эйнштейн сказал: «Не знаю, посмотрю в справочнике». Современной культуре нужна не память про­шлого, а справочник, в котором можно найти прецеденты на все случаи будущего. Такой справочник пробовал сделать Тойнби.

История В школьную программу ее ввели при Наполеоне III. «Угодни-современная чество сделано предметом школьного изучения» (Дневник

Гонкуров, окт. 1863).

Разговор с О. Раненом. «Гуманитарии боролись за свободу слова — и когда ее дали, то оказалось, что у них заготовлены впрок издания и Гумилева, и Клюева, и пр. Если бы юристы вот так же предложили конституцию и набор кодексов, а эко­номисты программу развития!» — Они и предложили, только в нескольких взаи­моисключающих вариантах. — «Тогда, пожалуй, о филологах можно сказать то же самое…»

Каббала «Каббалпромстрой» — расшифровывается как «кабардино-балкарский».

Как таковое «Вы женщин любите? — Вы с похабством спрашиваете или без похабства? — Без похабства. — Если вы про товарищеские чувства — не знаю, что и ответить. Женщину как таковую я наблюдал мало» (А Адалис, «Вступл. к эпохе», 65).

Качели Жаботинский взял себе псевдоним по недоразумению, думая, что Altalena — это подъемник, а оказалось — это качели.

Калоши в армии разрешалось носить только с полковничьего чина (восп. Милашевского).

Календарь Белый, «Автобиографич. материал…» под 1893: «31 июня влюб­ляюсь в Маню Муромцеву…» У него как будто все годы состо­яли из одних мартобрей.

Козьма Прутков Курс лекций «Античность в русской поэзии конца XIX — на­чала XX в.» приходилось начинать «Спором философов об изящном», а кончать «Древней историей по Сатирикону»: вся поэзия укладывалась в эти рамки. «Голливудская античность», сказал завкафедрой. Пушкин написал «Феб однажды у Адме-та близ угрюмого Тайгета», и отсюда явился Тайгет у Мандель­штама, хотя от Адмета до Тайгета — как от Архангельска до Керчи. («Ассоциация со словом «тайга»», сказал О. Ронен.) — На Козьму Пруткова очень похожи листовки С. Шаршуна.

Канцелярия Император Леопольд в год осады Вены подписал 8256 бумаг (ИВ 1916, 2,612).

Колумбов день — первый понедельник октября: в справочнике написано: этот праздник — не для того, чтобы вспомнить открытие Аме­рики, за которое нам так стыдно перед индейцами, а для того, чтобы полюбоваться красками осенней листвы.

Кольцовский «О душа моя, / О настрой себя / К песнопениям, / Полным стих святости, / Ты уйми слепней / Матерьяльности…» (пер. О. Смы­

ки из Синесия, «Ант. гимны», 283).

Комментарии Приятно писать в примечаниях: «Яссин — объяснить не мо­жем»: как будто расписываешься в принадлежности к роду человеческому. Комментарий нужен, чтобы читатель знал, чего он имеет право не понимать. (И, стало быть, что обязан понимать.) Ср. ТАКОЕ.

(<• .Хрупкую ладью человеческого слова в открытое море грядущего, где унылый комментарий заменяет свежий ветер вражды и сочувствия современников» — «О природе слова»;)

Коммунизм «Примечания показались мне утопически подробными, ка­кой-то коммунизм ученых мнений, где только поэзии нету места» (письмо А К. Гаврилова о М. Альбрехте).

Коммунизм По Бабефу, кто работает за четверых, подлежит казни как за­говорщик против общества.

«Красная Касталия», сказал С. Ав. о первых проектах нынешнего РГГУ. «Сотрудники Академии наук просят освободить их от Акаде­мии наук».

Компиляция «Христос у меня компилятивный», сказал Блок Б. Зайцеву тот предпочел не понять.

Крутой характер в значении «трудный» — метафора; крутой человек в значении «с твердым характером» — метонимия. Я додумал­ся до этого словоупотребления, переводя Ариосто; а через несколько лет это слово разлилось по всему разговорному языку (видимо, как калька с tough guy). Вероятно, в примене­нии к паладинам оно стало звучать комично. — Первое упот­ребление, как кажется, в: «Старик Моргулис зачастую Ест яйца всмятку и вкрутую. Его враги нахально врут, Что сам Моргу­лис тоже крут». В МК 190996 было: в 1-м классе дали задание составить фразу из слов: малыш, санки, горка, крутой, съехать. Все написали: «Крутой малыш съехал на санках с горки».

Кряду Толстой восхищался Щедриным (за «Головлевых»), но добав­лял: «Кряду его, однако, читать нельзя» (восп. И. Альтшулле-ра). А Кони он говорил: Щедрин пишет для страсбургских гусей, которых раздражают, чтобы печень разрослась для паштета. (Как налима розгами.)

Кто кого У Бортов кота и кошку зовут «Кто» и «Кого». «Вот разница язы­ков: Wer и Wem было бы хуже, a Qui и Quam лучше».

Кто о ком «Огонек» напечатал Ходасевича со статьей о нем Вознесенс­кого. Как легко представить, что написал бы Ходасевич о Воз­несенском. Или Гракх об Авле Геллии, или Авл Геллий обо мне.

Для вечера о Ходасевиче. Ходасевич — поэт, но едвали не большего уважения, чем поэзия, заслуживает его отказ от поэзии. Его последнее десятилетие было не внутренним засыханием и не досадным следствием внешних обстоятельств, оно было — как и конец Блока или Цветаевой — логическим выводом сознательно при -пятой позиции. Он считал, что поэзия — это не вещание всемирных истин и тем более личных страстей, а это изготовление зеркала, чтобы, заглянув в него, уви­деть свое ничтожество. Это орудие нравственности в мире без бога. Когда ты увидел себя со стороны (об этом раздвоении Ходасевич писал не раз) и что мог — исправил, а перед тем, чего не мог, — опустил руки, то остается только умереть или замолчать. Отказавшись от поэзии, он хоронит себя и свою эпоху в прозе. Он не консервирует свои чувства и приемы, он не плачется о прошлом и не заигры­вает с будущим (или наоборот), а судит о них вневременно, как покойник, как житель некрополя: исчужа, холодно и сухо. Его мерило — Пушкин; а чтобы иметь право мерить Пушкиным, нужно объединиться с ним в смерти, потому что объе­диниться с Пушкиным в жизни может только Хлестаков. Он не считает, что с ним погибла вся вселенна. Он знает, что культура работает, как мотор, в кото­ром должны быть вспышка за вспышкой, но такие, чтобы не взрывали машину. Если ты сам не можешь вспыхивать и не хочешь взрывать, то следи, как механик, чтобы машина хорошо работала, — а для этого имей трезвую и беспристраст­ную голову. Именно за эту трезвость Мирский его обозвал: «любимый поэт всех, кто не любит поэзию». (То есть, в частности, филологов.) Он учит умирать му­жественно, потому что нехорошо, когда эпоха умирает с эгоцентрическим виз­гом Такой урок всегда своевременен итд

Культура

Курганова письмовник

Количество и качество

С. Ав. на цветаевской конференции сказал; для предыдущих поколений любовь к Цветаевой была делом выбора, для нас она заданность. Та же тема, что и у Ю. Левина, когда тот отка­зался делать доклад о Мандельштаме, потому что Мандель­штам уже не ворованный воздух.

Фразы, которых я не мог разъяснить И. К. «Мне любезнее от­казаться от всего аристотического трибала, нежели подумать открыть столь важную тайну… Я нахожусь, как Андрофес, в сладчайших созерцаниях толиких дивных изрядств… Он го­ворил по-гречески, по-латыне или по-маргажетски…»

В. Перельмутер — о том, что не удается издать М. Тарловско-го. Сидел ли? Сидел, но меньше года. Раньше говорили: вот видите, сидел; теперь говорят вот видите, меньше года. Он писал:

Мы все расстреляны, друзья, Но в этом трудно нам сознаться.

РГАЛИ 2180.1.51: Марк Тарловский, упражнение на тройные рифмы, ради кото­рого он совместил несовместимое: октавы с пародией на Державина. Вот истин­ная преданность поэзии: ради красного словца он не пощадил не то что родного отца, но и себя, потому что не мог не понимать, что хотя бы от 10-й строфы уже вела прямая дорога к стенке. А был, говорят, большой трус.

Ода на П о б е д у

Лениноравный маршал Сталин! Се твой превыспренний глагол Мы емлем в шелестах читален, Во пчельной сутолоке школ, Под сводами исповедален, Сквозь волны, что колеблет мол… Се — глас, в явлениях Вселенной За грани сущего продленный.

Тобой поверженный тевтон Уже не огнь, а слезы мещет, Зоне Берлин, срамной притон, Возжен, чадящ и головещат, Зоне, в избыве от препон, Тебе природа дланьми плещет. О! сколь тьмократно гроздь ракет Свой перлов благовест лист!

За подвиг свой людской осанной Ты зиждим присно и вовек, О муж, пред коим змий попранный Толиким ядом преистек,

Сколь несть и в скрыне злоуханной, В отравном зелье ипотек! Отсель бурлить престанут тигли, Что чернокнижники воздвигли.

Се — на графленом чертеже Мы зрим Кавказ, где бродят вины, Где у Европы на меже Гремят Азийские лавины: Сих гор не минем мы, ниже Не минет чадо пуповины; Здесь ты, о Вождь, у скал нагих Повит, как в яслях, в лоне их.

Восщелком певчим знаменитым Прославлен цвет, вельми духмян; Единой девы льнет к ланитам Пиита, чувствием пиян; А мы, влеченны, как магнитом, Сладчайшим изо всех имян, Что чтим, чрез метры и чрез прозу, Как Хлою бард, как птаха розу?

ЗАПИСИ И ВЫПИСКИ

О твердь, где, зрея, Вождь обрел Орлинумощь в растворе крыши, Где внял он трепет скифских стрел, С Колхидой сливши дух ковылий, Где с Промифеем сам горел На поприще старинных былей, Где сребрян Терека чекан Виется, жребием взалкан!

В дни оны сын Виссарионов Мзыдет ведать Росску ширь, Дворцову младость лампионов, Трикраты стужену Сибирь, Дым самодвижных фаетонов И тяготу оковных гирь, Дабы, восстав на колеснице, Викторны громы сжать в деснице.

Рассудку не простреться льзя ль На дней Октябревых перуны? Забвенналь вымпельна пищаль, Разряжена в залог Коммуны? Иль перст, браздивший, как скрижаль, Брегов Царицыновых дюны? Нет! Ленин рек, очьми грозя: Где ступит Сталин, там стезя’

Кто вздул горнила для плавилен, Кто вздвиг в пласты ребро мотык, Кем злак класится изобилен, С кем стал гражданствовать мужик, Пред кем, избавясь подзатылин, Слиян с языками язык? За плавный взлет твоих ступеней Чти Сталинский, Отчизна, гений!

Что зрим на утре дней благих? Ужели в нощи персть потопла? Глянь в Апокалипсис, о мних: Озорно чудище и обло! Не зевы табельных шутих — Фугасных кар отверсты сопла! Но ветрел геенну Сталин сам В слезах, струимых по усам!

Три лета супостат шебаршил, И се, близ пятого, издох В те дни от почвы вешний пар шел, И мир полол чертополох. И нам возздравил тихий Маршал В зачине лучшей из эпох. Углов Кремля, в глуши Елатьмы Вострубим всюду исполатьмы.

Коль вопросить, завидна ль нам Отживших доля поколений, Что прочили Сионов храм Иль были плотью римских теней, Иль, зря в Полтаве Карлов срам, Прещедрой наслаждались пеней, — Салют Вождя у Кремлих стен Всем лаврам будет предпочтен.

Нас не прельстит позднейшей датой Веков грядущих сибарит, Когда, свершений соглядатай, Он все недуги истребит И прошмыгнет звездой хвостатой В поля заоблачных орбит! Мы здесь ответствовали б тоже: Жить,яко Сталин, нам дороже.

Итак, ликующи бразды Вкрест, о прожекторы, нацельте, Лобзайте Сталински следы У Волжских круч и в Невской дельте, Гласите, славя их труды, О Чурчилле и Розевельте, Да досягнет под Сахалин Лучъми державный исполин!

В укор неутралъным простофилям Триумф союзничьих укреп. Мы знаем: Сатану осилим, Гниющ анафемский вертеп. Да брызжет одописным штилем Злачена стилоса расщеп! — Понеже здесь — прости, Державин! — Вся росность пращурских купавен.

9-13 мая 1945

Ламарк «А японцы после войны выросли в среднем на 10 см: чтобы не страдать неполноценностью в мировом сообществе. Ла-

маркисты говорят от волевого напряжения; а дарвинисты: оттого, что кушать лучше стали, благодаря японскому чуду».

Лаз Я беспокоился, что, переводя правильные стихи верлибром, открываю лаз графоманам. Витковский сказал: «Не беспокой­тесь: графоманы переводят только уже переведенное, им этот лаз не нужен». «Делают новые переводы Киплинга на старые рифмы».

Латынь Сборник 1990 г. назывался «Quinquagenario Alexandri Iliushini oblata» (вместо Iliushino): в сознании составителей был лот-мановский сборник «Quinquagenario» без мысли о падежах. Так Л. Толстой писал, будто злые римляне в амфитеатре кри­чали «РоШсе verso!» («Пальцем книзу!»), потому что помнил заглавие романа Лугового-Тихонова «РоШсе verso! (Добей его!)».

Латынь «Кокто переложил «Эдипа» на телеграфную латынь» (В. Вейд-ле.СЗ 52-53).

Lectio difficilior текстологический мазохизм.

Легковоору- арьергард национальной классики, уже ощутимо инород-женный ный, — таковы кажутся Чехов и Анатоль Франс.

Легкий О. Седакова была секретарем у поэта К., нужно было готовить однотомник Он был алкоголик, но легкий человек лежал на диване и курил, а она предлагала сокращения. «Ну, сколько строчек стоит оставить из этого стихотворения?» Одну. «Это неудобно, давайте четыре*. Смотрел с дивана на обрезки на полу и говорил: «Другой бы на это дачу выстроил».

Ленинизм Ходасевич в дискуссии об эмигрантской литературе писал: будущее русской поэзии — «сочетание русской религиозно­сти с американской деловитостью». Это почти точная копия последнего параграфа «Вопросов ленинизма», «Стиль»: «соче­тание русского размаха с американской деловитостью».

Лесков показывал Измайлову иерусалимский крест из слоновой ко­сти, а в середине стеклышко с непристойной картинкой (СЗ 46). «В том, что делаю дурного, не нахожусь на своей сторо­не» (Толстому, 12.7.1891): «нехорошо иметь неопрятное про­шлое» («Юдоль»).

Литература Пятница так объяснял Робинзону, какая религия у его племе­ни: надо взобраться на самую высокую гору и крикнуть: «О!»

Литературная экология

«Лучше уж написать историю советской заплечной критики (включая хедер имени Марселя Пруста, там тоже стояла дыба):

тогда литература сразу явится как нечто производное. А что непроизводное — восхвалим, ибо это и есть ценность».

Лимерик сочинения И. О.

Жил да был человек в Мелитополе, Утверждавший, что он-де vox populi;

Повторял эту фразу Он по сотому разу,

И тогда его только ухлопали.

Личность «И бог призвал слона, всем-слонам-слона, и сказал ему: играй в слона. И всем-слонам-слон стал делать, что приказано» (Киплинг, Сказки).

Лоб Предмет «труд» в школьной программе: «это чтобы не кам­нем, а лбом орехи расшибать» (Б. Житков, письма, РГАЛИ 2185, 1 ,4).

Логика В восп. Чуковского. Мережковский сказал: «Люди делятся на умных, глупых и молдаванов; ваш Репин — молдаван». Гип­пиус из соседней комнаты крикнула: «И Блок тоже молдаван!» Самое замечательное: «В ту минуту мне показалось, что я их понял».

Логика Виды медов были: вишневый, смородинный, мозжевельный, обварный, приварный, красный, белый, белый-паточный, ма­линовый, черемховый, старый, вешний, с гвоздикой, княжий и боярский. (Терещенко, Быт рус. народа, 204). («Квас чер­ствый, квас сладкий, квас выкислый» перечислял Ремизов в «Учителе музыки*).

Логика Был тест на классификацию карточек с картинками, дерево и таракан оказались в одной группе. Испытуемый объяснил: потому что никто не знает, откуда взялись деревья и откуда взялись тараканы. (Рассказывала Б. Зейгарник) Неизвестно, читал ли он обэриутов.

Логика «Не ищите логики там, куда вы ее не клали», сказали мне, ког­да я слишком долго старался понять статью НН.

Логика В водевиле Ильфа и Петрова персонаж боится ревнивого му-сочинительная жа: «Он ведь еврей, а это почти караим, а это почти турок, а

это почти мавр, а мавр — сами знаете!» На это похожа систе­ма доказательств в интерпретациях разных поэтов у К

Летний сад Все удивлялись, что герцог Лейхтенбергский женился на Н. С. Акинфиевой. «Это все равно, что купить Летний сад, чтобы иметь право в нем прогуливаться», — сказал Тютчев (Феокт., 77).

Любовь «С получением сего предлагается Вам в двухчасовой срок по­любить человечество» (С. Кржижановский, о проблемах ви­кариата чувств).

Любовь Т. Масарик напоминал: сен-симонисты, чтобы теснее связать человека с человеком и приучить людей к любви, рекомен­довали, напр., пришивать пуговицы у сюртуков сзади, чтоб брат брату помогал при застегивании. И все мы с удовольстви­ем пришиваем своим братьям пуговицы сзади, чтобы они никак не могли их сами застегнуть, итд (СЗ 65,172).

Любовь Он любит Мандельштама без взаимности; я тоже, но хотя бы стараюсь эту любовь заслужить.

Любовь В. Вейдле: французская литература была для Пушкина роди­телями, которых не выбирают, а женой, которую выбирают по любви, была английская.

Любовь «Цветаева, видимо, любила своих любовников по обязанно­сти поэта, а мужа — по-настоящему», — сказала НН. Шклов­ский говорил Л. Я. Гинзбург «Лиля Маяковского ненавидит за то, что гениальный человек он, а не Ося». Так Брика она лю­бит? «Разумеется».

Макиавелли Г. Федотов о Ключевском: «Какой огромной выдержкой, по­чти макиавеллистической, нужно было обладать, чтобы чи­тать курс одновременно в духовной, военной и университет­ской аудитории, сорок лет увлекая студентов и не навлекая подозрительности начальств» (СЗ 50—51).

Мать Б. Хелдт «Мария Шкапская, как настоящая мать на суде Соло­мона, предпочла спасти свою поэзию, отрекшись от нее». «Са­мая неоцененная поэтесса».

Матизмы термин из немецкой монографии о русской матерной лек­сике. Е. Солоновича просили перевести сонеты Аретино, он ответил: «Не получится, там все необходимые слова свои, а у нас какие-то неестественные, как будто из тюркских пришли». Оказывается, нет. никаких тюркских корней, только название главного органа почему-то из албанского. Впрочем, это ос­паривается. См. MUTTERSPRACHE.

Материальный Уточкин на стадионах летал не выше двух метров от земли, стимул чтобы из-за заборов не глазели неплатившие.

Маркс Критик сказал, что «Приглашение на казнь» — это «Мы» в по­становке братьев Маркс («Strong opinions*).

Маяковский «У Данте все домашнее, как у Маяковского, а у Петрарки и Тас-со уже отвлеченное», — говорила Ахматова Чуковской.

Медведь До 1815 г. Россия и Польша барахтались на Восточной рав­нине, как два медведя в одной берлоге, царапаясь, но чувствуя, что они одной породы. И за сто лет потом возненавиделись до потери породы больше, чем при любых самозванцах.

Мафия Вор ворует, мир горюет, вор попал, а мир пропал (послови­цы Симони).

Метатеза О. Б. Кушлина заметила, что «Ночь, улица, фонарь, аптека» сде­лано по образцу того стихотворения Бальмонта из «Хорово­да времен», которое пародировал Благов: «Тюлень. Пингвин. Глупыш… Глупыш. Пингвин. Тюлень… Тюлень. Глупыш. Пинг­вин…» В таком случае общий их предок — эпиграмма Пушки­на «Шихматов, Шаховской, Шишков» и ее французские об­разцы, исследованные Томашевским. Кроме трагического и комического аспекта, есть и лирический: застывающая кон­цовка «Канута» А. К. Толстого — «…Шиповник пахучий алеет, …Шиповник алеет пахучий».

Мещанство Ренан восторгался г-ном Омэ: «Если бы не такие, нас всех дав­но бы сожгли на кострах».

«Что такоеposhlost’? подражания подражаниям, фрейдистские символы, траче-ныемифологии, «момент истины», «харисма», «диалог», абстракционизмрорша-ховских пятен, рекламные плакаты и «Смерть в Венеции»». «Когда мне станут подражать, я тоже стану пошлостью, но еще не знаю, в каком контексте». — Набоков, Strong opinions.

Мидас Поэт — это «царь Мидас, <который> бреется сам и сам бегает к камышовой кочке» (письма Шенгели к Шкапской, РГАЛИ).

Минин Это Мельников-Печерский открыл, что его звали Сухорук (ОЗ 1842, 8).

Мир Ощущение перед миром: «у нас этого не проходили» (письма А. Квятковского к Д Пинесу).

Всё, что создано, мне ясно, Темно всё, что рождено.

(Полонский, 1,366)

«Мистический имажинизм» — называл Милюков аргументацию Вл. Соловьева.

Может быть Адамович о Пушкине: «бессмертья, может быть, залог» — ос­торожность, кружится голова от неизвестности, тогда как Лермонтов с бессмертьем неразлучен и панибратствует. Счи­тать ли подтекстом Пушкина «великое peut-etre»?

Молодость «Что молодость? конец хазовый жизни!..» — Ф. Глинка, «Та­инств, капля», I, 1б7.

Молодость кончалась лет в 25: «Ты молода и будешь молода еще лет пять иль шесть», говорят осьмнадцатилетней Лауре. В «Кн. Литов­ской» о 25-летней сказано: еще не совестно волочиться, уже трудно влюбиться (заметил Адамович). Лаврецкий был «ста­рик» в 43 года, Ленин имел прозвище «Старик» в 34: где сред­няя жизнь недолга, стариками кажутся рано (Валентинов). «По дурную сторону тридцати» назывался пожилой возраст в XVIII в. Ленин говорил Кржижановскому: «Худший из поро­ков — быть старше 55 лет».

Млекопитающие Есть икона: Богоматерь Млекопитательница.

Метод «Этот метод тем полезнее, что сказать нам нечего, а говорить надо». — Квинтилиан, VII,1,37.

Мороз Потоптал мороз цветочек, и погибла роза. Жалко, жалко мне цветочка, жалко и мороза (Шевченко).

Могила Дорошевича на Волковом кладбище — рядом с Белинским. С Белинского началось заселение Литературных мостков, справа лег Добролюбов итд.; а потом оказалось вакантное место слева и пригодилось Дорошевичу.

Мораль «Есенин занял место Надсона: не любить его — признак мо­ральной дефективности. У Надсона — болезнь силы, у Есени­на — болезнь веры» итд. (Мирский,211). До Есенина самоуби­вались на могиле Чехова.

Мудрость русского народа: формулой ее Лесков считал пословицу: «Гнем — не парим, сломим — не тужим» (XI, 560). «Стараться, так вовсю, а что выйдет или не выйдет, не наше дело» (Реми­зов, «Петерб. буерак»).

Муха-цокотуха Б. Житков, письмо к Бахаревой 319-1924: «По поводу Мойдо-дыра один здешний композитор говорит, что здесь все судь­бы русской интеллигенции за последнее время. Умывание — это омовение от прошлой идеологии; упорствующие оста­лись без брюк — <а> стоило пойти навстречу, как и прозо­дежда и бутерброд».

Мысль «Я хочу высказать несколько мыслей», — начинает оратор. — «…Стоял на чтении словес Божиих, да не утолстеют мысли» (Ремизов, Подор., 212).

«Мышеловка не бегает за мышью. Мышеловка стоит и ждет. Мышь прихо­дит сама». (Из анекдота.)

Сон А.: кладбище, конторская изба, на подоконнике блюдца с пеплами, и началь­ница говорит: «Выможете послать вашему покойнику письмо,у нас есть компь­ютер». — ? — «Вам же, наверное, хочется что-то сообщить о том, что было без него!1»

Народность: «У нас дважды два тоже четыре, да выходит как-то бойчее». Православие: «Если бога нет, то какой же я штабс-капитан?» Для Самодержавия формулу русской классики я пока не смог найти.

Народный язык (volgare): см. у А. Егунова (Николева) в «По ту сторону Тулы» рассказ о петербургском митрополите, который будто бы для привлечения слушателей стал в Казанском соборе служить литургию по-французски, был сослан на Камчатку и там про­поведью по-камчадальски на 1 Кор. 13, 1 «если любви не имею…» поднял рождаемость в вымиравшем населении. Но в 1845 г. действительно был проект при одной из церквей Бер-дичева учредить православную службу на идиш для привле­чения прозелитов; отложили, потому что накладно было обу­чить попов языку и перевести молитвенники (СЗ 67—68).

Народ «Пока народ безмолвствовал, можно было верить, что он на­род а как заговорил — расползся на социальные группы» (ЛГ 17.05.1989).

Начальство Статья в РМ 1913, после балканских войн: у русского солдата кроме общеизвестных его боевых качеств есть еще одно: не­прихотливость к начальству. Это значит если над француз­ским солдатом офицер дурак, то боеспособность солдата па­дает до нуля, а у русского только вдвое. А сказала: это отно­сится не только к солдату.

Нарцисс «Шершеневичу не хватало самовлюбленности, и он ее нервно компенсировал. Вообразить его поступки у Северянина не­мыслимо» (разговор с О. Б. К.).

Настрой вм. настроение: это слово («настрой души») было уже у Ан-ненского в статье о Бальмонте. А загадочное «никчменный» вм. никчемный — у Пяста, 82. Ср. ВОЛНИТЕЛЬНЫЙ.

Национализм С. П. Бобров пересказывал английский роман: кто-то умира­ет и чувствует, что растворяется, как сахар в воде, в потоках света; ему не хочется растворяться, он начинает мысленно ругаться и богохульствовать, и действительно, свет отступа­ет—но как только он останавливается, наплывает опять итд. (Очень похоже на Поплавского — «не религиозный опыт, а религиозные опыты», «не просто святость, а интересная свя­тость», писал о нем Бердяев, — он хотел сохранять индиви-

дуальность хотя бы ценой рембообразного зла.) Так и совре­менным культурам не хочется растворяться в мировой, и они националистически ругаются. Ср.:

Пальмстрему так хочется покоя! Раствориться бы, как соль в стакане, Предпочтительно перед рассветом, — А потом, по минованьи ночи, Выкристаллизоваться наутро, Как Венера Анадиомена.

(Хр. Моргенштерн)

Naturgefuhl Заболоцкий ужасался, как безобразна бабочка с близкого взгляда. Дневн. Пришвина: «Как трудно птицам небесным: шишки под крыльями, высиживай, таскай червей… Мы можем любить природу <с тех пор, как> мы больше ее: любим и не спрашиваем о взаимности». Так пейзаж с горами и морями вошел в моду лишь после того, как альпийские обвалы и сре­диземные бури стали безопасны новым дорогам и кораблям. Точно так же лишь после того, как историзм отделил челове­ка от прошлого, стало возможно это прошлое не спокойно-связно переосмыслять, а эмоционально-прерывисто пере-переживать: появилась романтическая автобиография. Кажет­ся, об этом страхе времени писали меньше, чем о страхе про­странства. Я смотрю по сторонам на людей и вещи, как ан­тичный человек на природу: как на потенциальную угрозу.

Naturgefuhl «Хороши у Господа декораторы» (В. Ж, «Пятеро»). К красоте природы я невосприимчив, но мне всегда казалось, что если бы я мог поговорить с Богом и расспросить его, какие горы и долины было легче делать и какие труднее, то я научился бы что-то воспринимать.

Негроторговец «Научиться у меня можно лишь одному: не любить свои сти­хи и с зоркостью негроторговца разглядывать по статям чу­жие; и то и другое — штука невеселая» (письма Шенгели к Шкапской, РГАЛИ).

Нейтральный Авангардистская невнятность содержания текста и понятные пятна на непонятном фоне — это вывернутая наизнанку ста­рая практика, где фон был понятен, а наиболее важные мо­менты отмечались необычной приподнятостью, т. е. невнят­ностью. Точно так на стилистическом уровне выделяются сгу­щения — или разрежения! — тропов и фигур, а на фоничес­ком — аллитерации.

Необходимость «Не полная, не худая, так только, необходимого виду» (восп. Т. Чурилина, РГАЛИ).

Несостоявшийся талант великого полководца (встретил в раю капитан Сторм-филд), нереализовавшийся талант великого подлеца. Стрем­ление не быть «добровольцем оподления» (Лесков), молитва: «Дай, боже, прежде умереть, чем…» Солон говорил: не назы­вай никого счастливым прежде смерти; так и здесь: не назы­вай никого порядочным прежде смерти.

•Не судите, Притча Ремизова: во сне ругателю архангел показывает душу да не…» ругаемого: куда скажешь, туда и пойдет, в ад или рай. «Нет каз­

ни больше, чем судить».

Не у нас «Беспристрастие и здравый смысл наших суждений касатель­но того, что делается не у нас, удивительны» (Пушкин, по по­воду «Истории поэзии» Шевырева).

Ничего Л. Леонов справил 94-летие, его спросили, что он мог бы ска­зать современным писателям, он сказал: «Ничего».

Ничего Лучше ничего не сказать, чем сказать ничего (будто бы Ско­ворода. Кони, III, 214).

Никогда Ван Гог часто вспоминал египетскую надгробную надпись: «Феба, дочь Тмуи, жрица Осириса, никогда ни на кого не жа­ловавшаяся».

Никогда Никогда не случается неожиданного, никогда не сбываются предчувствия, никогда не верны заведомые известия (Турге­нев — Полонскому, 6 сент.1882, предсмертные уроки. Ср. по­словицу: хорошее случается, а худое сбывается).

Нужный «Не уезжаю, потому что я там не нужна, здесь я тоже не нуж­на, но здесь все мы не нужны, а там…» Ср. в анекдоте: «Зачем мне уезжать? Мне и здесь плохо».

Ногти Адамович откуда-то помнил: Пл. Зубов, уже в 1820-х, расска­зывал, что когда шел к Екатерине, у него «ногти тряслись от отвращения». Алданов умолял найти источник, но не удалось (НЖ 66).

Ностальгия У Гомера любовное обилие подробностей — от ностальгии по недавнему, но невозвратному прошлому; ближайшая ана­логия — «Пан Тадеуш», но в нем ностальгия больше по про­странству, чем по времени. В. Смирин добавил: так в I главе «Онегина» — ностальгия по петербургскому пространству, в VIII главе — по молодому времени; они перекликались тема­ми большого света (в начале иронически, в конце уважитель­но, потому что за пределами «Онегина» ему уже грозит новое мещанство), темами хандры и книг. См. ИКОНИКА.

Ночь В «Горных вершинах», несмотря на «тьму ночную», являются зрительные образы «не пылит дорога» и, видимо, «не дрожат листы». В оригинале, наоборот, ночь складывается только из осязания (Hauch) и слуха (schweigen), а по имени не названа.

Аннотация для Ленинской библиотеки: печатные карточки с такими аннота­циями рассылались по областным, городским и сельским библиотекам, чтобы библиотекари знали, какую книгу ставить на выставку в день моряка, а какую в день рыбака, А. Чепуров. «Еще биография пишется…» Л. ,1983. «Я знал человека — на вид неказист, по сути — большой, рядовой коммунист…» «Кому — летать, кому — ходить, кому дорога — море. Соединяет жизни нить и радости и горе…» «Люблю я русскую природу, люблю, не чаю в ней души и в ясный день, и в непогоду, в открытом поле и в глуши…» «Мы произносим имя Ленин — и словно дружим с высотой Весь шар земной, весь мир овеян его прекрасною мечтой…» «Вновь пуга­ют, грозятся, метят в самое сердце огнем. А чего мне бояться —я живу в государ­стве своем.’.» Такими стихами, простыми, прямыми и патетичными, выражает здесь своимысли и чувства лауреат Государственной премии РСФСР,ленинград­ский поэт Анатолий Чепуров, чей поэтический путь начался на приневском фрон­те, и до сих пор — «еще биография пишется…». В новую книгу поэта вошли стихи о временах года, о казахской степи, о Пушкине («Уж с той поры я с ним знаком, когда под стол ходил пешком…»), «Поэмы из дальневосточной тетради» и публи­цистический цикл «Слушая будущее».

Опа Шенгели в рабочей тетради набрасывает на полях рифмы (РГАЛИ 2861,1,10, л.87 об): капитана Боппа, крика и вопа.пры-га и гопа, Родопа, Эзопа, подкопа, раскопа, окопа, скопа, копа, Перекопа, микроскопа, (теле-, спектро-, стерео-, хромо-, пе­рископа), холопа, безблошно и бесклопо, антилопа, Пенело­па, остолопа, эскалопа, галопа, циклопа, Канопа, протопопа, Партенопа, укропа, стропа, метопа, филантропа, мизантропа, оторопа, Меропа, потопа, топа, Каллиопа, гелиотропа, осло­па, салопа, салотопа, поклепа, тропа, Антропа, эфиопа, Сино-па, сиропа, притопа-прихлопа, Степа, растрепа, питекантро­па, пиропа, землекопа, рудокопа, недотепа, Конотопа, губош­лепа, хвостотрепа… У Брюсова, Багрицкого, Цветаевой тоже бывали такие заготовки рифм на полях.

Опиум В приютах его давали шалунам перед приходом знатных по­сетителей (РСт 65, 1890, 330).

Обязательный «За невольный грех и бог не взыскивает… Одно слово: обяза­тельное было время» (Мамин-Сибиряк, «Варнаки»).

Обезьянствовать «Француз играет, немец мечтает, англичанин живет, а русский обезьянствует» («Гоголь в письмах и восп.», 1931,419).

Обличать М. Салтыков-Щедрин, письма Николая I к Поль де Коку. «Лю­безный статский советник Поль де Кок!Получив ваше писъ-

мо, что мне, как неограниченному повелителю миллионов, полезно по временам выслушивать обличения, я сейчас же послал за протоиереем Баженовым и, когда тот явился, при­казал ему обличать меня. Но посмотрите, что он сказал: армия твоя наводит страх на всех твоих врагов, флоты твои по самым дальним морям разносят славу твоего име­ни, а чиновники с кротостью и любовью пасут вверенное им стадо. Судите сами по этим словам, как трудно управ­лять таким государством, как Россия!»

Обелиск «Элен Терри на рисунке Бердсли похожа на египетский обе­лиск, только в складочку» (И. О.).

Обломов — по нему Рильке учился русскому языку, а Цветаева потом негодовала.

Общение Яновский спросил Шестова: «Почему вы читаете лекции по писаному?» Шестов ответил: «Нет сил смотреть на лица». С. М. Соловьев тоже читал лекции, закрыв глаза.

Ожидание «Классицист вызывает читательские ожидания и удовлетво-эстетическое ряет их, а романтик вызывает и не удовлетворяет» (Т. Шоу).

А дальше, вероятно, возникает ожидание неудовлетворения, и чтобы обмануть его, нужно удовлетворить его итд. Как М. Дмитриев объяснял спор романтиков с классиками — см. СМЕНА ФОРМ.

Озвучивать Катулл, 34, гимн Диане: «Чтоб владычицей гор была, И хреб­тов зеленеющих, И укромных хребтов вдали, И озвученных речек». Пер. Н. Шатерникова, РГАЛИ, 613-8.1743.20. А невер­ный друг у него — «Иуда».

Опасность «Революция толкнула С. Булгакова на опасный путь осозна­ния происходящего» (восп. Локса).

Опояз Чуковский цитирует С. Джонсона: Ричардсон смотрит на часы и видит, как они сделаны, а Филдинг смотрит и видит, кото­рый час.

Оценочность Стихи делятся не на хорошие и плохие, а на те, которые нра­вятся нам и которые нравятся кому-то другому. А что, если ахматовский «Реквием» — такие же слабые стихи, как «Слава миру»? См. ПОЭЗИЯ.

От и До План воспоминаний Г. Шенгели: «Северянин, Волошин, Ман­дельштам, Дорошевич, Багрицкий, Брюсов, Бальмонт, Белый, В. Иванов, Рукавишников, Грин, Ходасевич, Цветаева, Есенин, Шершеневич, Маяковский, Пастернак, Антокольский, Аксе-

нов, Бобров, Петников, Гатов, Кузмин, Нарбут, Ахматова, Ада-лис, Шишова, Олеша, Катаев, Ильф, Арго, Бурлюк, Бунин, Л. Рейснер, Рыжков, <нрзбр>, Шкловский, Шкапская, Хлебни­ков, Глаголин, Ходотов, Мурский, Дядя Ваня, А Литкевич, Сюсю, Француз». То же в ямбах: *Он знал их всех и видел всех почти: Валерия, Андрея, Константина, Максимильяна, Осипа, Бориса, Ивана, Игоря, Сергея, Анну, Владимира, Марину, Вя­чеслава И Александра: небывалый сонм, Четырнаддатизвеэд-ное созвездье!» Велимира и Федора в стихах нет. Ср. ИМЯ.

Орфография Александр I жалел о невозможности запретить указом букву ять. (Греч, 319) Кажется, это реминисценция из разговора императора Тиберия с грамматиком, который сказал: «Ты пишешь законы Рима, а не законы языка».

Откуп Л. Гинзбург уволили из Петрозаводска — «за то, что я отдавала на откуп буржуазному Западу наш реакционный романтизм».

Отче наш было напечатано в конце передовицы «Биржевых ведомос­тей» — никто не заметил (Ясин., 287).

Отец Массой о гвардейском офицере, который в 25 лет продал всех мужиков и оставил баб, чтобы заселять поместье собствен­ными силами (Мельгунов, 7).

Отечество Один перчаточник, изобразив на вывеске огромную ручищу, просил подписать стих из «Димитрия Донского»: Рука Все­вышнего отечество спасла. — Неизвестно, разрешили ли (Вяз., 8, 252).

Отечество «Великая всемирная Отечественная война» было написано на обложке песенника 1914 г.

Отцеубийство Александр I не любил Кутузова не только из-за Аустерлица, но и потому, что накануне 14 марта Кутузов с женой тоже были на ужине Павла I.

«Отцеубийство — это воздаяние добром за зло» (записи Хаусмена). Я вспом­нил начало рассказа Бирса: «Однажды я убил моего отца, и по молодости лет это произвело на меня сильное впечатле­ние. Я пошел посоветоваться к полицейскому начальнику. Он меня понял: он и сам был отцеубийцей с большим стажем…»

Отцеубийство В Китае, писал Марко Поло, за все уголовные преступления можно от смертной казни отплатиться деньгами, кроме трех: отцеубийства, матереубийства и не по форме вложенного в конверт казенного письма.

Выписка из К. Ф. Мейера в дневнике А. Е. Дорофеева (РГАЛИ): легче отказаться от желаний совсем, чем наполовину. Зощен­ко повторял: не так важно исполнять желания, как иметь их.

Агитстихи 3. Гиппиус 1917—1919 гг. удивительно похожи на людоедские стихи В. Князева того же времени и на «Убей его» Симонова. Если люди в войну нуждаются в таких лютых сти­мулах, чтобы убивать друг друга, то, право, о человечестве можно думать лучше, чем обычно думают.

Самая оптимистическая строчка в русской поэзии, какую я знаю и вспоминаю в трудных случаях жизни, это в «Корин­фянах* Аксенова. Медея зарезала детей, сожгла соперницу, пожар по всему Коринфу, Ясон рассылает пожарников «и на Подол, и на Пересыпь», хор поет гимн огню со строчкой «уку­си? укуси? укуси?», вестники браво рапортуют, что все концы выгорели дотла, — и Ясон, выслушав, начинает финальный монолог словами:

Но не в последний раз горит Коринф!

«GestaRomanorum», «Римские деяния» с «прикладами* и «выкладамш: я вспомнил о них, читая современные мифопоэтические анализы русской классики: А Ковач кажется пародией на Е. Фарыно, а Е. Фарыно на В. Н. Топорова. Но в «Римских дея­ниях» тексты переводились только на один мифологический язык, а теперь сразу на несколько: «в солярном коде данное стихотворение значит то-то, а в аква-тическом то-то». Может быть, опыт «Римских деяний» (не говорю о канониче­ской 4-степенной аллегорике!) мог бы дисциплинировать интерпретаторскую мысль. Мы с М.Е.Грабарь-Пассек переводили их для сборщика «Памятникилатин­ской литературы ХШ в.», который три раза проходил через издательство «На­ука», но на всякий случай так и не вышел.

33. О тщеславии. Повествует Валерий о том, что некий муж по имени Ператин сказал со слезами сыну своему и соседям: «О горе, горе мне.’ есть у меня в саду зло -счастное древо, на коем повесилась моя первая жена, потом на нем же вторая, а ныне третья, и посему горе мое неизмеримо». Но один человек, именуемый Аррий, сказал ему так: «Дивно мне, что ты при стольких удачах проливаешь счезы!Дай мне, прошу тебя, три отростка от этого дерева, я хочу их поделить между сосе­дями, чтобы у каждого было дерево, на котором могла бы удавиться его жена». Так и было сделано.

Нравоучение. Любезнейшие! Сие древо есть крест святой, на коем был распят Христос. Сие древо должно быть посажено в саду человека, дондеже душа его хра­нит память о страстях Христовых. На сем древе повешены три жены человека, сиречь гордыня, вожделение плоти и вожделение очей. Ибо человек, идя в мир, бе­рет себе трех жен: первая — дщерь плоти, именуемая наслаждение, другая — дщерь мира, именуемая алчность, третья — дщерь диаволова, именуемая горды­ня. Но если грешник по милости Божией прибегает к покаянию, то сии три жены его, не домогшись взыскуемого, удавляют себя. Алчность удавляется на вервии милосердия, гордыня — на вервии смирения, наслаждение — на вервии воздержа-

Отказ

Оптимизм

Оптимизм

ния и чистоты. Тот, кто просит себе отростки, есть добрый христианин, ко­торый и должен домогаться и просить доброго не только для себя, но и для ближ­них своих. Тот же, кто плачет, есть человек несчастный, возлюбивший плоть и все плотское паче, нежели то, что от Духа Святого. Однакоже и его человек доб­рый часто может наставлением повести по верной стезе, и войдет он в жизнь вечную.

68.0 том, что не должно умалчивать правду даже под угрозою смерти. В царство­вание Гордианово был в его державе некий благородный рыцарь, имевший краса­вицу жену, которая почасту изменяла в верности мужу своему. Однажды пустился супруг ее в долгое странствие, а она немедля призвала к себе своего любовника А была у нее служанка, разумевшая язык птиц. И когда тот любовник пришел, в то время были во дворе три петуха. В полночь, когда любовник возлежал с госпожою, пропел первый петух, и услышав это, госпожа спросила служанку: «Скажи мне, дражайшая, что сказал петух своим криком?» Та ответила: «Сказал он, что ты дурно поступаешь пред господином своим». Госпожа сказала: «Пусть убьют того петуха!» Так и сделали. В положенный срок пропел второй петух, и спросила гос­пожа служанку: «Что сказал петух своей песнею?» Та ответила: «Сотоварищ мой умер за правду, и я готов смерть принять за правду его*. Госпожа сказала: «Пусть убьют петуха!» Так и сделали А потом запел и третий петух, и спросила госпо­жа служанку: «Что сказал петух своим голосом?» Та ответила: «Слушай, смотри, но ни слова, чтоб жить подобру-поздорову!» Я сказала госпожа: «Этого петуха не убивать!» Так и сделали.

Нравоучение. Любезнейшие! Сей царь есть Отец наш небесный; сей рыцарь — Христос; супруга его — души, с коею он вступил в брак чрез крещение; соблазни­тель же ее — диавол, завлекший ее обманами мирскими; почему, всякий раз, как мыуступаем греху,мы изменяем Христу. Служанка же есть твоя совесть, ибо она негодует на грех и непрестанно побуждает человека к добру. Первый пропевший петух есть Христос, ибо Он первый поборол грех; видя сие, иудеи его убили, как и мы ежечасно убиваем его подобным образом, когда предаемся греху. Под вторым пропевшим петухом разумеются святые мученики и иные многие, проповедавшие Его путь и учение; и они тоже ради имени Христова были убиты. Под третьим же петухом, сказавшим «Слушай, смотри…» и прочее, можно разуметь проповед­ника, которому должно печься о возвещении истины, но в сии дни он не осмелива­ется ее гласить. Потщимся же паки страшиться Господа и возвещать истину, тогда придем мы ко Христу, который есть истина.

106. О том, что следует бдительно противостоять козням диавольским. Жили не­когда три товарища, и пустились они в странствие. Случилось так, что не ока­залось у них никакого пропитания, кроме лишь хлебного ломтя, а были они весь­ма голодны; и сказали они друг другу: «Еслиразделим этот хлеб на три части, ни единый своей частью не насытится; давайте же здесь возле дорогиляжем спать, и кто из нас увидит самый удивительный сон, тот и возьмет весь хлеб». И легли. А тот, кто подал совет, встал и, пока они спали, съел весь хлеб и ни крошки това­рищам не оставил Пробудившись, сказал первый: «Дражайшие! видел я, будто с неба спустилась золотая лестница, и ангелы по ней нисходили и восходили, и душу мою на небо вознесли, и узрел я и Отца, и Сына, и Духа Святого, и велико было в душе моей веселие». Второй же сказал- «А я видел, как демоны железными и огнен-

ными крючьями извлекли душу мою из тела и жестоко ее мучили, говоря- доколе Бог царит в небеси, дотоле ты здесь будешь пребывать*. Третий же сказал: «Мне же привиделось, будто некий ангел предстал и молвил: хочешь ли видеть, где суть твои спутники? И я ответил: даже очень хочу, ибо страшусь, не похитили бы они хлеб наш насущный, И привел он меня к вратам небесным, и по его велению просунул я голову сквозь те врата и увидел тебя восседящего на златом престо­ле, а пред тобой яства и вина в изобилии. А засим привел он меня к вратам преис­подним, и там увидел я тебя казнимого и спросил, доколе тебе сие, а ты мне от­ветил: во веки веков! поспеши же съесть наш хлеб, ибо ни меня, ни друга нашего ты более не увидишь. Тогда встал я и по слову твоему съел наш хлеб*.

Нравоучение. Любезнейшие! под сими тремя спутниками надлежит понимать три рода человеков. Под первым — сарацинов и иудеев, под вторым — богатых и сильных мира сего, под третьим — людей совершенных и богобоязненных; хлеб же сей есть царство небесное, и по заслугам каждого сему дается больше, иному меньше. Первые, сирень сарацины и иудеи, спят во грехах своих и верят, будто обладают небесами, сарацины по слову Магометову, иудеи же по закону Моисееву, но вера сия есть не более, нежели сновидение. Вторые, сирень богатые и сильные мира сего, хоть и знают без сомнения от своих проповедников и исповедников, что, скончавшись во грехах без покаяния, низойдут они в геенну на муки вечные, однакоже, невзирая на сие, грехи грехами умножают, как и в Писании сказано: «где сильные мира сего, кои с псами и соколами забавлялись? мертвы они и в пре­исподнюю низошли». Третий же сотоварищ, кто ни во грехах, ни в вере ложной не вкушает сна, но бдит, совершая дела добрые, совет ангела выполняя, сирень дары Духа Святого приемля, тот жизнь свою таким путем направляет, что хлеб, си-речь царство небесное, обретает

П Лингвистическая статистика: «набиравшие покойного М. П. По­година знали, что для статей его нужно запасаться в особен­ном обилии буквой П» (Восп. Гилярова-Платонова, I, 220). Те­перь это назвали бы гипограммой собственного имени.

Павлик Морозов Не забывайте, что в Древнем Риме ему тоже поставили бы па­мятник И что Христос тоже велел не иметь ни матери, ни бра­тьев. Часто вспоминают «не мир, но меч», но редко вспоми­нают зачем.

Паганель Брюсов говорил о Бальмонте: «…когда захотел переводить Иб­сена, стал изучать шведский язык» (Восп. Ал. Вознесенского).

«Панегирик — дурацкое слово, вроде пономаря» (Цветаева в письмах).

Паркет Разговор с С. А «Когда Мандельштам обзывал Ахматову пар­кетной столпницей за однообразие словаря, то ведь собствен­ный его словарь в это время был едва ли не беднее…» — «Ну, это просто значило, что он перешел на другую паркетину».

Парадигма «Я спросила на экзамене: а кто такой Барбюс? — «Imparfait du conjonctif». — Проспрягайте. — *Que je barbusse, que tu bar-

busse, qu’il barbu…» Я не останавливала-, не ошибется ли в 3 лице?»

Пародия Всякий конспект может быть воспринят как пародия полно­ты: даже Пушкин как конспект мировой культуры.

Пародия Полежаев — пародия на Овидия, как Николай I пародия на Августа.

Пародия А Платонов в некрологе Архангельскому писал, что паро­дия — это путь к обновлению языка. Не ключ ли это к стили­стике Платонова?

Партийность «Пастернак по натуре был беспартийным, как Маяковский — партийным, а Мандельштам — надпартийным» (В. Марков).

Мне позвонили из «Сов. энциклопедии» и предложили сделать однотомный сло­варь по поэтике, в одиночку или с кем хочу. Я задумался: про пиррихий, антиме­таболу и даже ретардацию я напишу, а вот про партийность или народность? Но, задумавшись, придумал определение: партийность — верность идеологии, ко­торую не сам выработал. Коммунистическая П. советской литературы, а еще пуще — христианская П. средневековой литературы. (Потом я нашел у Брехта обратное: «Для искусства беспартийность означает принадлежность к господ­ствующей партии») Словарь не вышел: в поисках соавторов я написал Жолков­скому, он ответил письмом на латинской машинке, chto vskorom vremeniuezzhaet. Это единство содержания и формы произвело на меня впечатление, и я прекра­тил поиски, а «Энциклопедия» скоро передумала.

Перестройка «В машине есть мертвые точки, которые надо проскакивать, а не проскочишь — стоп». «Европы сразу не заведешь» — «люди лыковой культуры». «А я себя чувствую, как на корабле стечыо» (Б. Житков, письма 1921 г., РГАЛИ 2185,1,4).Осебе: «Всех хочу сделать счастливыми, а характер аракчеевский». С Лениным он виделся, стажируясь в Копенгагене, тот рас­спрашивал о положении в России.

Память Письмо от М. Червенки: «Благодарю Вас за второй экземпляр Вашей книги и за все следующие, если Вы захотите их при­слать: видимо, у нас с Вами общая не только любовь к стиху, но и забывчивость — о моей я мог бы рассказать много анек­дотов, но уже их забыл».

«Переводы — Сибирь советской интеллигенции» (Кл. Браун в книге о Мандельштаме). Иначе: «Бежать в служенье чужому таланту из собственной пустоты» (Дневн. А И. Ромма, РГАЛИ).

Переводы Тайна русского народа была бы понятнее иностранцам, если бы они могли читать не только Достоевского, а и Щедрина.

Но Достоевский переводим (как детектив и как философский трактат), а Щедрин непереводим, и не из-за реалий и аллю­зий, а потому что стилистическое богатство его ехидства аб­солютно непередаваемо. Передать исхищренную точность щедринских слов мог бы разве Набоков, но для Набокова Щедрин не существовал. (А ведь было у них общее свойство: способность уничтожить одним словом.) Их сравнивал еще Бицилли в СЗ 61.

«Искусство тяжелая проблема вообще. А искусство перевода вообще тяжелая про­блема», — пародическая речь в воспоминаниях Е. Благининой. См. СВОБОДА

Перевод К не мог напечатать статью против переводов Маршака; тог­да он стал рассуждать: «Маршак — еврей, кто у нас против ев­реев?» — и напечатал ее в альм. «Поэзия», номер такой-то. Хотя сам был еврей с отчеством Абович.

Перевод «Кто дает буквальный перевод Писания, тот лжет, а кто неточ­ный, тот кощунствует». — Иехуда бен Илаи, цит. в предисло­вии к переводу Новалиса, а оттуда цит. в эпиграфе к переводу Моргенштерна.

Перевод Самая переводимая книга — Микки-Маус, затем Ленин, затем Агата Кристи; Библия отодвинулась на четвертое место (дан­ные на 1988 год).

Перевод нужен отдельный не только для чтения и для сцены, но и для каждой постановки. Козинцев ставил не «Гамлета», а пастер-наковский перевод подставить под его кадры перевод Лозин­ского невозможно.

Перевод Самый точный стихотворный перевод, который я сделал, — это автоэпитафия Пирона:

Ci-git Piron. II ne fut rien: Pas un academicien.

Здесь спит Пирон. Он был никем: Ни даже а-ка-де-ми-кем.

Пирон Я пересказывал историю, как Пирон будто бы вдруг подал на вакансию в ненавистную ему Академию. Друзья удивлялись, он говорил: «А вот меня выберут, произнесут в честь меня речь, будут ждать ответной, а я вместо этого только скажу: «Спасибо, господа!» — и послушаю, как они мне ответят «Не за что…» Л. И. Вольперт сказала: «А вы понимаете, в чем здесь пуант? Вообразить, что Пирона примут в Академию, — воз­можно; а вот вообразить, что, принятый, он обойдется без ответной речи, — это уже невозможно». С такой структурой есть английские анекдоты о чудаках.

Песня H. Я. Мандельштам пишет запевами и припевами: в конце каж­дого абзаца об О. М. или о чем угодно у нее следует суждение о нашей подсоветской жизни, как сентенция в конце антич­ного монолога.

Петля «Он изобрел пуговицу, а петлю-то изобрел я». И вы поссори­лись? «Конечно» (А. Жид, «Новая пища»).

Ну уж, ладно! Коль от петли Недалеко до петли — Так сначала не запеть ли:

Ай люли? (Г. Обалдуев, 89)

Пилос Есть знаменитое стихотворение: «…Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал», автор — К. Петерсон. Е. О. Путилова установила, что это был тайный советник, пасынок Тютчева, а потом уточнила, что это был другой К. Петерсон, не тайный, а титулярный советник. Так Воейков о некотором тщеслав­ном литераторе поместил объявление: «у действ, ст. сов. та­кого-то пропала собака» итд, а в следующем номере исправ­ление опечатки: «следует читать: у губ. секр. такого-то»; Пуш­кин считал это лучшей сатирой Воейкова (Вяз., 8, 505). Я вспомнил греческую пословицу: «Есть кроме Пилоса Пилос, но есть еще Пилос и третий».

Плаж Цветаева считала, что «пляж» вместо «плаж» — вульгаризм (письма Шаховскому). Это понятно, «плаж» архаичнее: при Мятлеве рифмовали «раг 1а — орла», в XX веке «voilcl — зем­ля». У Брюсова есть стих. «На плаже»; напрасно издатели, очень бережные даже к брюсовской пунктуации, все-таки переде­лали его в «На пляже».

Плюрализм — против чего? Против сингуляризма? Русский плюрализм с дитей без глазу.

Подлинность Интервью С. Ав., «Ог.», 1986,32: уважать старину и ценить под­линность. Мне, не имея отца и деда, трудно понять первое и, будучи переводчиком (как и С. Ав), трудно понять второе. Подлинность подлинна только тогда, когда не замечается. О. Седакова сказала: а Умберто Эко в докладе, наоборот, очень пространно и патетично рассуждал, что никакой подлинно­сти на свете нет и быть не может. Но когда пошли обедать, он так вдумчиво вникал в меню, что я подумала: нет, кое-что под­линное для него есть.

Подтекст «Каждое честное клише мечтает кончить жизнь в знаменитых стихах» — цитируется у К. Келли,220.

Подтекст «Раскрывать подтексты собственной эрудиции».

Понимание Из хасидских хрий: «Вы мою проповедь не поймете, но все равно слушайте, потому что когда придет Мессия, вы его тоже не поймете, поэтому привыкайте». Ср. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ.

Понимание «Все простить значит ничего не понять» (Степун, «Из писем прап.»).

Пополам Если разрезать Суллу пополам, то получатся Помпей и Анто­ний.

Порядок Восп. дочери о Шолом-Алейхеме: «Когда все у него на столе расставлено в порядке, он не пишет сидит и любуется на по­рядок».

Поэзия — «исповедь водного животного, которое живет на суше, а хотело бы в воздухе». — К. Сандберг, цит. в словаре Роже.

Порнография Лев Толстой порицал за порнографию «Последнюю любовь» Тютчева (Н. Гусев, 320). А у Брюсова «Ermui de vivre» понрави­лось ему больше «Каменщика».

Правда «Говорить всегда правду — это тоже эстетская прихоть», — говорил Олейников (в тех самых разговорах, в которых За­болоцкий сказал: хочу взять фамилию «Попов-Попов», — ве­роятно, вспомнив генерала Май-Маевского). А Аксенов го­ворил: «На всякий вопрос можно ответить так, чтобы это было правдой» («Благородный металл*).

Право «В связи с посмертной реабилитацией восстановить тов. Вве­денского А И. в правах члена СП СССР с 27 сентября 1941». Подлинный документ от 1906.1964. А то еще было постанов­ление: в уважение к заслугам посмертно принять М. Кульчиц­кого, П. Когана и др. в члены Союза писателей. Какое само­уважение нужно для такого почета!

Предки «Старец Шварец» Саши Черного — некролог о нем недавно переиздан отдельной книгой — был правнуком знаменитого масонского святого.

Предки У Белинского прадед неизвестен, дед — сельский священник, отец — военный лекарь с репутацией вольнодумца, мать — мелкая дворянка: как у всех русских пишущих людей, замеча­ет Михайловский: «немножко дворянства, немножко попов-ства, немножко вольнодумства, немножко холопства» (А Во­лынский, Р. кр., 36).

Предки «Кто твой отец?» — спросили мула. — «Я от кобылы-одиноч­ки», — ответил мул. Нынешнему возрождению русского дво­рянства следовало бы взять девизом «Наши предки Рим спас­ли». Генеалогическое дерево, генеалогический пень.

Предки «Истинный мистик, как истинный джентльмен, никогда не теряется: ряд перевоплощений так же бодрит, как ряд пред­ков» (Биография Йейтса-, транскрибировать ирландскую фа­милию биографа не могу).

Поколение Три поколения русских мужиков: косноязычные с междо­метиями, говоруны-краснобаи и уклончиво молчащие (Тур­генев у Гонкуров, 1 февр. 1880).

Сон сына: как русская литература строила теремок Лев Толстой стены клал, Достоевский балки накладывал (голос: «С петельками!*), Островский столпы становил, Некрасов гвоздики забивал, А К Толстой генералов на стенки вешал, Чехов лавочки ладил, Лесков печку клал (голос: «А Ремизов в трубу вылетал!»), Блок стекла стеклил, Брюсов конька на крышу ставил, Гиппиус щели конопатила, Есе­нин лики писал, Горький огород городил (голос: «А Скиталец в ворота стучал’»), а Маяковский пришел и все разорил.

Престиж Н. Я. Мандельштам писала, что строку «А тополь встал само­любиво» О. М. хотел изменить, чтобы «тополь» был в женском роде, «как у Тютчева». У Тютчева тополь не упоминается ни разу. Имелись в виду стихи А. К Толстого: «О друг, ты жизнь влачишь, без пользы увядая, Пригнутая к земле, как тополь молодая…*, но А К Толстой был неуважаемым именем, и па­мять (ее или его?) сделала ошибку. У Пушкина тоже был «Лишь хмель литовских берегов, немецкой тополью плененный», но спутать Пушкина с Тютчевым было труднее.

Престиж Концовка стих. «Что поют часы-кузнечик..» отмечена нару­шением рифмы («…ничем нельзя помочь — сердце теплое еще»). И. Альми отметила, что это напоминает концовку пуш­кинских «Стихов во время бессоницы» «хочу — смысла я в тебе ишу». Собственно, гораздо ближе концовка Саши Чер­ного «кровь, любовь, морковь… носки!», но он не престижен.

Престиж Цветаева цитировала гумилевское «О тебе, о тебе, о тебе — Ничего, ничего обо мне» как стихи Блока. Оказывается, и со­временная критика воспринимала это стихотворение как «блоковское», и Вяч. Вс. Иванов во «Взгляде», 1988,341 указы­вал блоковские подтексты. На самом деле здесь в подтексте — С. Городецкий, стихотворение из «Лукоморья», 1916, № 29:

О тебе, о тебе, о тебе Я тоскую, мое ликованье! Самой страшной отдамся судьбе, Только б ты позабыла страданье.

И т. д.: …Скорбь моя, как огонь, вырастает. Вот она охватила сады И зарю у озер погасила, Оборвала лучи у звезды, У ве­черней звезды белокрылой. Ало-черным огнем озарен, Стра­шен свод. Но, смеясь и сияя, В высоте, как спасительный сон, Ты стоишь надо мной, дорогая…» и пр. Отсюда же размер (ред­кий) «Определения поэзии» Пастернака и потом «Розовея озерами зорь… Соловей! Россиньоль! Нахтигаль!..» Асеева.

Проэмий Н. Брагинская заметила: во II Тыняновских чтениях ни одна ста­тья не кончается заключением с выводами, всюду написано: «это уже выходит за пределы…» или «…открывает перспективу даль­нейших исследований». Это акт ораторского извинения за сла­бость своих сил перемещается из зачина речи в конец.

Проза «Что такое проза?» — спросили Л. Г. М. на встрече с юными читателями. Она ответила: «Вот однажды я потеряла страни­цу рукописи, пришлось восстанавливать несколько дней, по­том нашла прежнюю, и оказалось: слово в слово».

Проза «Мужчинам Цветаеву нужно начинать с прозы», сказала при мне веская писательница. Я долго думал почему, но ничего не придумал.

Прогресс В младших классах меня били, в старших не били, поэтому я и уверовал в прогресс.

Прогресс Читатели нового времени удивлялись: почему Эдип, получив пророчество, что убьет отца, не стал избегать любого убий­ства или хотя бы столкновения с любым стариком, а вместо этого сразу подрался с незнакомым Лаием? Ответ просто в Греции невозможно было прожить жизнь, никого не убивши, хотя бы ополченцем в будничной межевой войне. Вот что та­кое прогресс.

Прогресс Для вас прогресс банальность? Но только благодаря прогрес­су мы с вами и разговариваем: тысячу лет назад мы бы оба умерли во младенчестве.

Прогресс Цитируя трогательные слова Достоевского о слезинке ребен­ка, забывают, что столетием раньше они не имели бы ника­кого смысла: детская смертность была такова, что жалость к ребенку была противоестественна. В середине XVIII в. в Анг­лии, а затем во всей Европе начался демографический взрыв (одни говорят — от успехов медицины, другие — от улучшив­шегося питания), и чувства переменились. Ср. РОМАНТИЗМ.

•Прогресс не выдумка, потому что для позднего человека открыта воз­можность общения с гораздо более широким кругом «вечных спутников»» (Бицилли, СЗ 62,385).

Психоанализ Его формула: «Стоит ли мучиться, что ты хуже других, только оттого, что это правда?» (откуда?). На вопрос «что тебе дала философия?» стоик отвечал: «С ней я делаю добровольно то, что без нее делал бы подневольно». См. БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ.

Понимание

Понимание

«Политико-лепная

Шел Клодель по улице, увидел в витрине книгу «Клодель как комический поэт», обрадовался: «Наконец-то меня поняли». Подошел, перечитал, но там стояло: «как космический поэт». Рассказывал С. Аверинцев; по этой же схеме была запись у Ильфа «Шел Маяковский ночью по Мясницкой…».

«Ты пойми нас, а не то мы тебя поймем!» — говорят у А. Пла­тонова: общество разговаривает с человеком так, как до него разговаривала природа.

Апофеозис» назывался панегирический сборник в честь Пет­ра I в 1709 г. Ср. «Царь Максимилиан, зверолепный и бого-метный».

«Политика

Попыхи

Публицистика

Профессиона­лизм

Профиль

ж, греч. наука гос. управленья; виды, намеренья и цели госу­даря, немногим известные, и образ его действий при сем, не­редко скрывающий первые. Политика тухлое яйцо, Суворов. Вообще уклончивый и самотный образ действий. ПОЛИТИК, м., умный и тонкий (не всегда честный) гос. деятель, вообще скрытный и хитрый человек, умеющий наклонять дела в свою пользу, кстати молвить и вовремя смолчать. ПОЛИСТАВРИЙ, -рион, крещатые архиерейские ризы, фелонь», итд. (Даль).

«Признаться, самому до смерти Мне надоели попыхи: Куда тебя ни сунут черти, Весь мир исполнен чепухи» (Фет, 527).

«Чехов относился к России, как врач, а на больного не кри­чат» (Ремизов, «Петерб. буерак», 242).

«Профессиональная красавица», хочется сказать о С. Андро­никовой или Глебовой-Судейкиной. А о Вознесенском: про­фессионально молодой.

«Вы говорите в профиль», — говорил Волконский Цветаевой. «Одиночество, но только публичное: когда она окажется не на людях, она не сможет жить» (Саакянц, 489).

В университете под большим портретом Ломоносова в фойе неизвестный чело­век меня спросил: «А почему он всегда изображается в таком, повороте? нет ли профилей?» Я объяснил. «А то я пишу фигурные стихи, на машинке, цветными лен­тами (так трудно достать!) — ив профиль получается узнаваемо, а в фас — вот я только что делал Горбачева, очень трудно!»

Революция Каменную старуху Веру Фигнер робко спросили: «А если бы вам удалось победить — что тогда?» Она ответила: «Созвали бы земский собор, учредительное собрание, оно приняло бы конституцию — убогую, скаредную, мещанскую; и мы бы по­клонились и отошли прочь, потому что это и была бы народ­ная воля». Щедрин, отвечая благодарностью на известную ал­легорическую картинку, поднесенную студентами к юбилею, писал: «Только вот на горизонте у вас просвет виднеется; я понимаю, что это по жанру так положено, но мы-то с вами знаем, что на самом деле никакого просвета нет». Если не по­мнить об этом чувстве обреченности, нельзя понять русскую революцию.

Революция В «Лит. учебе» была статья о том, что Николай II был прав даже в 1914 г., потому что для искупления Россия нуждалась в вой­не. «Может быть, и в революции?» Пожалуй, но чтобы во гла­ве ее были истинно православные. «А, это как в Иране».

Ремарка «Нынешняя революционная поэзия — это ремарка поведения статистов резолюции, а высоких зрелищ зритель молчит и думает про себя» (А Ромм, «Поэзия ремарки» РГАЛИ 1525. 1. 128, в «Гиперборее», рядом со ст. Б. Грифцова «О необязатель­ности литературы»).

Разночтения Замечалось ли, что «Двенадцать» с рисунками Анненкова на­печатаны не так, как в газете, а с выравниванием строк на се­редину, как в каменной надписи? Разница впечатления — не­сомненная; следует ли перепечатывать такой набор в разде­ле «Другие редакции и варианты»? У Анненского есть записи своих стихов, различающиеся только продуманной пунктуа­цией: один раз с обилием многоточий, другой раз восклица­ний. Приводить ли эти разночтения?

Расстрел Курочкин сказал о Плещееве, что с 1848 года он так и ходит недорасстрелянный (Скабич., 307).

Редактор «По редакторскому опыту я могу по переводу сказать, добрый переводчик или злой», — говорила Ольга Логинова.

Риторика Напрасно думают, что это — умение говорить то, чего на са­мом деле не думаешь. Это — умение сказать именно то, что ты думаешь, но так, чтобы не удивлялись и не возмущались. Умение сказать свое чужими словами — именно то, чем всю жизнь занимался ненавистник риторики Бахтин. Музы в про­логе к «Феогонии» говорят

Мы знаем, как сказать много неправд Похожими на правду,

Но и знаем, как выговорить правду, Когда хотим.

Издавали «Историю всемирной литературы*, я писал введение к античному раз­делу. Н. из редколлегии в яркой речи потребовал приписать, что Греция создала тип прометеевского человека, который стал светочем для прогрессивного чело­вечества всех времен. Я выслушал, промолчал и написал противоположное — что Греция создала понятие закона, мирового и человеческого, который выше всего итд, — но пользуясь лексикой, свойственной Н-у. ИН. и все в редколлегии остались совершенно довольны. Кто хочет, может прочитать в I томе ИВЛ.

Ритм Два главных гимнических ритма, Aeterne rerum conditor и Pange, lingua, gloriosi, в точности соответствуют двум русским, «Идет коза рогатая» и «Прилетели две тетери, поклевали, уле­тели».

Рифма Триссино положил начало белому стиху «Италией, освобож­денной от готов»: поэма об освобождении от готов пишется стихом, освобожденным от «готической гремушки» рифм (за­мечено М. Ю. Лотманом).

Рифма Сельвинский говорил: «Асеев прочитал по рифмам мой «Пуш-торг», и он ему не понравился».

Родительного Открытка 1964 г., с картинкой: «Наилучших пожеланий в падежа Новом году!» (в архиве Квятковского).

Романтизм был последствием демографического взрыва, который начал­ся в середине XVIII в. в Англии, а потом волнами разошелся по Европе. (Раньше считали — от успехов медицины; теперь считают — от улучшения питания.) До этих пор человечество много тысяч лет боролось с природой за выживание, и боль­шие эпидемии или неурожаи могли уничтожить его даже не вполовину, а целиком. Чтобы выстоять, оно сплачивалось в общество. Ситуации борьбы были однообразные, важно было копить опыт и хранить традиции. В XVIII в. стало ясно, что победа одержана, человечество спаслось от вымирания. Борь­ба с природой из оборонительной стала наступательной, си­туации ее сразу сделались гораздо менее предсказуемыми, коллективного опыта для них было уже недостаточно. Гово­рят, в звериных стаях есть особи-маргиналы с нестандартным поведением: их держат в унижении и пренебрежении, одна­ко не убивают. А когда стая оказывается в нестандартной опас­ной ситуации, их выпускают вперед если погибнут, не жал­ко, а если не погибнут, то, может быть, отыщут выход Веро­ятно, в человеческой стае тоже есть такие маргиналы с таким отношением к ним; теперь спрос на них вырос, они и стали романтическими героями. От них требовалась только нестан­дартность поведения — любая: можно было быть святым или злодеем, в новом мире мог пригодиться и тот и другой. Двое-мирие и пр. было обоснованием постфактум; житейское по-

ведение, «романтизм и нравы», бравада необычностью ради необычности итд были следствиями; романтизм начала XIX в. и модернизм начала XX в. были двумя волнами («почему я должен рассуждать, как отцы?» — «почему я должен рассуж­дать, как профессора химии?»). Все очень стройно, лишь одно заставляет сомневаться: в середине XVIII в. был не один, а два демографических взрыва, второй — в Китае, и ни индивиду­ализма, ни романтизма там не произошло. Почему бы это?

Рынды При Канси для безопасности государя его телохранители при троне были вооружены деревянным оружием.

Рубик В принстонской библиотеке старая часть расставлена по од­ной классификации, новая — по другой, и кусочки этих час­тей растасованы по шести этажам в непредсказуемом распо­ложении: больше всего похоже на кубик Рубика.

Е. Витковский сказал «Передомной положили два текста перевода Семенова-Тян-Шанского из Горация, такие, что я спросил: это разные?». Я объяснил: это я ре­дактировал старые переводы для однотомника 1970 г, в некоторых текст со­всем исчезал за правкой, и лишь, словно в окошечках, виднелись первоначальные слова. — «Да, знаю; я однажды редактировал Эйхендорфа, так там и окошечек не осталось». — Когда дело дошло до верстки, я заметил, что в одном стихотворе­нии в окошечках уже не те слова; посмотрел в оглавление, там другая фамилия — это соредактор поставил вместо старого перевода молодой. Я рассказал об этом случае Т.Луковниковой из секции переводчиков, она сказала: «А воту нас был пере­водчик — процитировал четверостишие в чужом переводе, изменив одно слово, а потом, при переиздании того перевода, потребовал подписать его двумя имена­ми». — «Назвала?» — Нет, я честно не интересовался — «Это М., а правил он пере­вод Н.»

Сам «НН слишком рано пошел своим путем, пренебрегая сделан­ным другими» (слова А. Н. Колмогорова).

Само «Раздел 7. Нечто о средствах к устранению самоповешения у народов финского племени». Вестн. Имп. Р. Геогр. Об-ва, 1853, 3,19.

Сатирикон Надпись Б. И. Ярхо Ф. А. Петровскому на издании 1924 г.:

Mundum ad interitum festinare credo: Quisque civis furcifer, quisque servus praedo. Unum mini gaudium, una est dulcedo — Quando de ambrosia veterum comedo.

Modernorum respuo pocula cauponum, Ex antiquo calice vinum sumo bonum. Ergo, frater, accipe caritatis donum, Ut mearum particeps fias potionum.

Гумилев говорил Г. Иванову: я ее не заметил, я сидел на верб­люде и читал Ронсара. Так Кусиков, когда его устыдили, что нехорошо жить в Париже и не видать Версаля, поехал в Вер­саль, просидел полный день в трактире и вернулся в Париж

«Впрочем, попы стыдились таких проповедей, но не совес­тились» (Гиляров-Плат, II, 205). Я вспомнил знаменитую ста­тью В. Н. Ярхо «Была ли у древних греков совесть?».

Александр I в 1814 г. в Лондоне просил у вига Грея доклад о средствах создания в России оппозиции (СЗ 62).

нужна не для блага народа, а для развлечения», говорил Б. Шоу.

Гиппиус — Ходасевичу, 22.09.1926: «…пишущий должен знать, что ему предоставлена свобода самому ограничивать свою свободу, а достоин ли он такой свободы, — это редактор, ко­нечно, решает…» Берберовой, 27.08.1926: свобода ни с чем не считаться — «это, скорее, рабство и покорность желанию соб­ственной левой ноги».

На чукотском языке нет слова «свободный», есть «сорвавший­ся с цепи»; так писали в местной газете про Кубу. Поэт М. Тейф говорил переводчикам: «Даю вам полную свободу, только что­бы перевод был лучше оригинала» (восп. Л. Друскина).

Петровский указ — фендриков разгонять фухтелями, поне­же что фендрик фендрику может сказать умного? (Письма Шенгели к Шкапской, РГАЛИ).

Здесь каждый охотно встретить готов Свободу мышей при свободе котов.

(И. Сельвинский, «Уляпаевщина-2»)

Сон сына, самый главный Книга в серии сказок издательства восточной литерату­ры: «Эскимосский Христос — Фрол Иванович Дрохва-Тетерников: местные сказ­ки и предания. К 150-летию со дня рождения». В начале — запись автобиографии Ему смолоду было предсказано погубить девять душ. Впрямь был буен, секом, еще при крепостном праве убил деревенского соседа, сдан в солдаты, шестерых убил горцев, за храбрость взят в денщики сибирским губернатором, зарезал его восьмым и бежал к эскимосам вместе с другим денщиком, Петрушкою, взяв лишь Библию и букварь, а был неграмотен. Перекамлал насмерть главного шамана, женился на белой куропатке, его вдове, воспевался под именем тетерева на разных диалек­тах («взлетел на ветку и стал гласить нагорную проповедь…»), переложил Биб­лию на эскимосский язык: «царь Соломон ушел от дел, эхой’ и тогда пришли тулы, эхой! и опережали зайцев, эхой! и прыгали через костры, эхой!» Когда приехала ре­визия, назвался миссионером, стал читать попу свою Библию; на II кн. Царств поп сказал: «А ведь это ересь!», но эскимосы его отстояли. Друг его Петрушка, за­писывавший его учение, вдруг объявил, что Фрол — это Бог-Отец, а Христос — он

Сахара

Совесть

Сверху

«Свобода

Свобода

Свобода

Свобода собраний

сам; Фрол распял его на льдине, это был девятый. Женившись на оленухе и на нер­пе, объединил тундровых и приморских эскимосов; укрывал беглых политкатор­жан, и они через год были неотличимы. Когда на его девятом десятке случилась революция и пришли комиссары, то политкаторжане вышли навстречу с бубна­ми и дудками, Фрола как героя отвезли в Ленинград консультантом при Инсти­туте народов Севера, но Библию как дурман изъяли и сожгли, все цитаты из нее — по американскому изданию. Умер в 1930 г, дети его попытались явиться в Ле­нинград, но скоро были отправлены под конвоем обратно.

Святой На вечере памяти М. Е. Грабарь-Пассек С. Аверинцев начал так «Лесков говорил, что в России легче найти святого, чем чест­ного человека, — так же можно сказать, что легче найти ге­ния, чем человека со здравым смыслом и твердым вкусом…» итд. Ср. УТИЛИТАРНОСТЬ.

(лингв.). У А . М . Топорова, «Крестьяне о писателях», 1930, о поэме Пастернака: «Связанных слов нисколь нетуги. Добрый человек скажет одно слово, потом завяжет его, еще скажет, опять завяжет. Передние, середние и задние — все завяжет в одно. А в этом стиху слова, как скрозь решето, сыпятся и раз­деляются друг от дружки». (Книга, очень похожая на «Народ на войне» Федорченко.)

Северянин Пастернак о нем говорил: «тургеневщина». А он о Пастерна­ке: «Он украл у меня много стихотворных схем» (А Ранниту в 1937; имелись в виду «Воробьевы горы» и пр.). Если в «Сестре моей — жизни» отслоить метафорические, привнесенные образы, то их пласт окажется очень северянинский: трюмо, рюмки, рислинг, запонки, купе, канапе… Кажется, Шершене-вич (Egyx) попрекал Пастернака северянинством в ПЖРФ.

Связность текста

Селянка Мережковский приставал к Чехову с вечными вопросами, а тот говорил: не забудьте, что у Тестова к селянке большая вод­ка нужна. «Надо было наговорить столько лишнего, сколько мы наговорили, чтобы понять, как он был прав, когда мол­чал» (Адданов). Это А Лютер сказал, что уДостоевского люди не едят, чтобы говорить о Боге, а у Чехова обедают, чтобы не говорить о Боге (СЗ 26—27).

Сердце «У Цветаевой блеск от ума, а у Антокольского от сердечного жара», — 20.05.1920, дневник А Ерофеева, мужа Веры Звягин­цевой. РГАЛИ, 1720.1.504, л. 253: потом перерыв до 1944 г. и дальше выписки из Джинса и писем Флобера к Л. Коле.

Середина «В 35 плюс-минус два года люди или умирают, или меняют странствия жизнь, бросают работу и жен и т. п.», — объясняли мне. Даже

земного Высоцкий сочинил про это песню. У Петра I в этом возрасте была Полтава, у Цветаевой — ее звездный 1926 год, когда она

лихорадочно дирижировала двумя великими поэтами. Блок весной 1918 часто повторял, что ему 37 лет (восп. Книпович). А Жуковский, верный себе, в 37 лет написал: «Победителю-ученику от побежденного учителя».

Синоним В. Марков комментирует стих Бальмонта из «Зарева зорь»: «Твой поцелуй — воистину лобзанье» — «строка, которую дол­жны бы цитировать специалисты (но не цитируют)».

Ситуация В. Холшевников сидел, ждал электричку, подошел пьяный: «Вы интеллигентный человек, и я интеллигентный человек, вы меня поймете: я артист, мой отец у Соколова перед Распути­ным пел, а теперь от нас образованности требуют. Ну скажи­те, зачем интеллигентному человеку образованность? артис­ту не образованность, а талант нужен!» итд, а в конце сказал загадочную фразу «Ситуация превозмогает сибординацию!!»

Скелет Емельянов-Коханский, автор «Обнаженных нервов», хотел выпустить и вторую книгу, «Песни мертвеца», с новым своим портретом в виде скелета, но встретились цензурные трудно­сти (Бел., Л. С. ,114).

Скверное «Как о человеке, обо мне может рассказать Экстер, как о со­беседнике — Бердяев, а все самое скверное — это тоже быва­ет нужно — Эльснер», — писал Аксенов Боброву.

Об Эльснерерассказывал А Е. Парные. Эльснер был с Аксеновым шафером на киев­ской свадьбе Гумилева и Ахматовой иуверял, что это он научил Ахматову писать стихи. (Аксенов потом собирался писать параллельный анализ сочинений Ахма­товой и Вербицкой под заглавием «Писарство и чистописание») Почему не эмиг­рировал» — «хотел посмотреть, чем кончится». В Тифлисе имел хобби: жениться и отсылать жен за границу (как?). Зарабатывал сочинением диссертаций для грузин. Последняя вдова настаивала, чтобы его похоронили на Мтацминде — но пока грузины об этом советовались, перевезла прах в Москву и похоронила… (в кремлевской стене? подымай выше!) в Переделкине рядом с Пастернаком.

Слово «Теперь я буду говорить не для того, чтобы нечто сказать, но дабы не умолчать», — говорил пр. Сергиевский, приступая к догмату св. Троицы (ГМ, 1926, 2, 144). Ср. МЕТОД

Слава Бальмонт об автобиблиографии Брюсова: делопроизводитель собственной славы (Е. Архиппов — Альвингу, РГАЛИ, 21.1.11). Твардовский о Маршаке: крохобор собственной славы (Зн 1989,8). А потом — юбилейная речь.

Слава Флобер восхвалял «Войну и мир» (это цитируется), но призна­вался, что не дочитал до конца ее философию: мировая слава пришла к Толстому, когда он начал тачать сапоги (Алданов).

Славянство «День святителей Кирилла и Мефодия был отпразднован обе­дом, данным в залах Дворянского собрания. Против царской ложи была водружена хоругвь, принесенная в дар слепцом-писателем Ширяевым. Меню было составлено из одних ис­ключительно славянских названий. Посреди него была изоб­ражена географическая карта славянских земель с надписью: «Одним бы солнцем греться нам» (Неведомский, 350).

Слон В Париже в 1945 г. выходила русская газета «Честный слон». «Отчего такое веселое название?» — спросил я. «Ну, все-таки война кончилась…» — ответил Л. Флейшман. Ср. ЛИЧНОСТЬ.

«Странно, право, что эти люди ничего не понимают, но гораздо стран­нее, что это для меня странно» (Фет — Л. Толстому, 21.01.1879).

Сложность Дневник А. И. Ромма (РГАЛИ 1495.1.80), о Пастернаке: «…и у него сложные отношения с женой, которая любит музыку Прокофьева и такие слова, как «яркое переживание»». Ср. НЕ­СЛЫХАННАЯ ПРОСТОТА

Служба Юродивый Никитушка за вызов к Александру I получил чин 14-го класса (Мельг., 69).

Служба М. Ф. Андреева спросила Муромцеву-Бунину: «Сколько лет вы служите Ивану Алексеевичу?» Муромцева, однако, обиделась. Е. Архиппов писал Альвингу (РГАЛИ): «Чем живете, чему по­клоняетесь? Какое имя владеет Вами?»

Сократ Сын Н. Ж. мечтал изобрести лекарство «сократин», чтобы можно было не болеть, но сократить жизнь с конца за счет невыполненных болезней.

Сократ «Познай самого себя»: гусеница, которая познает себя, никог­да не станет бабочкой (А Жид, «Новая пища»).

Спарта Александр I: «способность относиться к себе со спартанской суровостью умиляла его до слез» (Ходасевич, «Державин»).

Страхоговение «Нигде высшую церковную иерархию не встречали в качестве преемников языческих волхвов с большим страхоговением, как в России, и нигде она не разыгрывала себя в таких торже­ственных скоморохов, как там же. В оперном облачении с трикирием и дикирием в храме, в карете четверней с благо­словляющим кукишем на улице <и т. д>, со смиренно-наглым и внутрь смеющимся подобострастием перед светской влас­тью, она, эта клобучная иерархия, всегда была тунеядной мо­лью всякой тряпичной совести русского православного слюнтяя» (Ключевский, Письма, 1968, 312).

Спонтанный «Вы не позволяете себе спонтанных движений». Мои спон­танные движения всегда кого-нибудь ушибают. Самое безо­бидное мое спонтанное движение — считать рифмы Мари­енгофа.

Смерть «Просить Господа Бога, чтобы снял меня с иждивения» (Цве­таева — Пастернаку). «Умер, как большая, отслужившая вещь» (она же).

Сталин «В Европе XV века власть почти повсюду принадлежала Ста­линым» (Алданов, «Юность П. Строганова»).

Старое и новое Ларошфуко: «Многие борются против нового не оттого, что привержены к старому, а оттого, что первые ряды поборни­ков нового уже заняты, а быть во вторых они не хотят». — «Это о нашем НН.», сказала И. Подгаецкая.

Стихосложение А. Парщиков спросил меня: какой стихотворный размер был у нас государственным? не 5-стопный ли ямб? (Это было ему важно для темы «Диссидентство в поэзии»). «Нет, если бы я был государство, я предпочел бы 4-стопный ямб: он заверен классиками и скуднее вариациями, в нем легче выследить не­положенное. Но я, наверное, был бы плохим государством, поэтому не полагайтесь на меня. Но что в 1950—1980-х гг. 5-стопный ямб вытеснял 4-стопный — это знак того, что го­сударство слишком беспечно относилось к стихотворным размерам». — А к белому стиху? — «Подозрителен как симп­том буржуазного разложения, поэтому преследовался; допус­кался в больших формах, как у Луговского, где можно стати­стически уследить, случайны или тенденциозны отклонения от оптимизма» итд А ведь будь я постструктуралист, я всерьез бы напечатал об этом статью «Стих и насилие».

Стул «Нашествие французов и за ним последовавшее нашествие крестьян на ту же Москву с целью грабежа» впервые вынесло в провинцию стулья вместо лавок (Гиляров-Плат., I, 55).

Статуя командора гладит меня по голове.

Каждый здесь проходящий Мнит, что он — судия, В нем весь смысл настоящий, В нем венец бытия Но из сфер, где собака Тумбы правит закон, Выбегают из мрака Сто таких же, как он.

Борис Лапин, «Ода».

Стиль И. Тройский говорил В. Ярхо: нельзя ради стиля переводить коров Гели оса быками Гелиоса — какой дурак станет держать быков стадами?

Стиль «Ввиду моего стиля, который мне противен, но от меня не за­висит…» (письма И. Аксенова к С. Боброву). «Стиль Мове Гу» из «Бани» Маяковского — шутка, записанная еще Д. Филосо-фовым, Ст.и н.,89: «стиль мове гу, как выразился один столяр».

Стиль «По сторонам от дороги, вправо и влево, волочились горе­мычные облака; исподволь угнетали душу убогие ужасы пред­местья; ныли телеграфные столбы, и качался, тужился против ветра, виляясь в педалях, упрямец велосипедист». «Но тут, бу­равя мозги, заверещал мстительный — за вчерашнее с кряком ковыряние в его спине — будильник, к нему тупо подтопали, цапнули за глотку, он брызнул по пальцам душителя пред­смертным клекотом и затих. В одеяльное шерстяным рупо­ром ущельице гляделось скудное утро. Я думал тихо: умереть бы». Это не Набоков; угадайте, кто?

Судьба

Судьба

Суздаль

Сурков

Структурализм

И. О.: «На Олимпе было решено, что греки и троянцы взаи­моистребятся, но не было решено, кто кого; поэтому боги раз­делились в поддержках» итд А Троя потом продолжала суще­ствовать незрил’о, как град Китеж

«В книгу вошли произведения более ста поэтов только с за­конченными судьбами» («Песнь любви», 1988).

«Ударя с тыла в табор их с дружиной суздальцев своих» — но суздальцы, как и нижегородцы, на Куликовом поле не были, а держали тылы. Москва пересилила Тверь денежной помощью Новгорода, который дружил через соседа.

Стенич говорил о Гумилеве: если бы был жив, перестроился бы и сейчас был бы видным деятелем ЛОКАФа. (Восп. Н. Чу­ковского).

«Итоги», 1996,26, интервью с дизайнером А Логвином. «Толь­ко ясность оправдывает провокацию, ясность на уровне структуры, а не на уровне вкуса. Как с женщиной: приводишь, она вроде вся офигительная. Ложишься в постель и понима­ешь, что на самом деле она вся совершенно деструктурная. Чего-то много или мало. Что-то тебя обламывает, и понима­ешь, что надо уходить из койки». — Можно это оставить в тек­сте? — «Конечно. У меня как раз очень структурная жена».

Суффикс «А Н. Толстой очень любит слово задница и сетует о его зап-ретности: прекрасные исконно русские слова — горница, гор-

лица, задница…» (Записи Л. Я. Гинзбург, НМ 1992,6). По-япон­ски задница называется «ваша северная сторона».

Счастье Филологический анекдот из сб. Азимова. Отплывает пароход, в последнюю минуту по трапу вносят старшего помощника, мертвецки пьяного. Проспавшись, он читает в судовом жур­нале: «К сожалению, старший помощник был пьян весь день». Бежит к капитану, просит не портить ему карьеру. «Поправ­ки в журнале не допускаются, но сделаю, что могу». Назавтра читает «К счастью, старший помощник был трезв весь день».

Счастье «Подумайте, нет ли у вас садомазохизма», сказал психотера­певт. — Конечно, Поликратов комплекс: за счастье нужно пла­тить, итд — «А вы уверены, что вы счастливы?»

Свеж металлический ветер осенью. Росинки нефритовы и жемчужно круглы. Светлый месяц чист и ясен. Красная акация душиста и ароматна. Надеемся, что вы процветаете в постоянном бла­гополучии…

Китайское деловое письмо, Зв 30,2, 163.

Там «А у вас там, под Москвой, говорят, война идет?..» — говорили архангельские мужики Н. Я. Брюсовой в 1904 г.

Тот «Если есть тот свет, то там только наслаждаются природой и искусством, а кто не натренирован к этому и больше любил выпить, покурить да в кино, тому скушно, вот и все наказа­ние» (И. С. Ефимов, «Об иск. и худож», 77). Похожим образом Эриугена истолковывал ад

Тезаурус В 4-язычном разговорнике Сольмана общие категории — раз­меры, формы, вес, вид — оказываются подрубриками раздела «Одежда».

Температура «Каковы ваши жгучие несчастия?» — спрашивало доброе письмо из-за границы. А у меня нет жгучих, у меня холодные.

Тень Д Н. Бразуль, зав. худ отделом «Рабочей газеты», пил только пиво, но так, что пытался открывать дверь редакции, хвата­ясь за тень от ручки. Кожебаткин (уже в изд МТП), грузный и беззубо улыбающийся орел-стервятник в пенсне, носил жен­ские чулки, потому что в них теплее, а в портфеле имел лю­бые книги, серебряный набалдашник без трости, подвязки и всегда бутылку вина. В. А Попов, редактор «Вокруг света» и «Следопыта», вылечился от запоя новым способом, «электри­чеством через женщин», но как — не говорил (Восп. Д Дара-на, РГАЛИ, 2436.1.42).

Тень

Техника

Totentanz

«Трагедия

Традиция

Традиция

Традиция

«Традиций

Три желания

Тринадцать:

Тютчев

У Алданова слова не отбрасывают тени, — вежливо выражал­ся Набоков.

«Акмеизм обрек себя на поощрение бездарности, ибо всякая школа, желающая сделать поэзию трудной, делает ее легко­доступной» (Мирский).

Из Триция Апината, XVI в. (найдено в цитате): Если мертвый приходит к живым — он приходит с улыбкой,

Мертвый может быть добр — даже добрее живых, итд

есть лишь недоудавшаяся комедия» главе о Тэффи.

эпиграф у К. Келли к

Жалобы на искусственную прерванносгь русской культуры неуместны: культурная традиция не задается, а создается, со­чиняется заново каждым писателем или группой. Об этом — книга C.Cavannagh о Мандельштаме. Сейчас у русской лите­ратуры сколько угодно традиций, от Хармса до Хомякова. В том числе и прерванносгь традиций: это тоже традиция.

«Искусство Г. Адамовича и Г. Иванова — аптекарское: смеши­вают в новых дозировках и комбинациях влияния старых поэтов» (восп. Н. Чуковского).

М. Пруст серьезно называл себя последователем Дж Эллиот (упом. у Алданова).

не рвать, идей не водить, святынь не топтать» — из С. Кржи­жановского (там, где дальше про Словарь умолчаний).

И. О: «Первое желание Тесея — для спуска к Посидону; Мино­тавра он убивал без молитв; второе — против Ипполита; тре­тье осталось неиспользованным, потому что из айда он не хотел спасать себя без Пирифоя, а Геракл пришел к нему тоже без молитв. А то как бы ругались потом Нептун с Плутоном! Один: у меня орбита шире! другой: зато ты от солнца дальше! А на Скиросе у Ликомеда был черный ход в аид потом по нему сходила Фетида к Стиксу купать Ахилла».

дурная слава этого числа — недавняя, от контрреформации XVII в., по месту Иуды среди апостолов (В. Марков).

«Для служилого дворянства Россия была государством, и пей­зажи могли быть европейские; для отстраненного — поме­стьем, и природа в них — только собственного имения. Как непохоже на пейзажное западничество Тютчева и Пушкина цветущее евразийство поэта петровской индустриализации

Ломоносова и поэта тропически-агрессивного екатеринин­ского крепостничества Державина» (Д Мирский в «Евразии» 1928).

Тюфяк Мандельштамовское «Страшен чиновник; лицо как тюфяк» английский переводчик перевел «the face like a gun» и сделал примечание про «тюфяк» по-турецки и по-гречески.

Убийство «Нам с ней не котят крестить», выражение Ремизова («Петерб. буерак»). Из жалости топить котят в теплой воде — это не выдумка «Записей Ковякина», это было и в мемуарах: не у Шкловского ли? Топившая хозяйка могла ответить на попре­ки: «А если б вас самих топили, вам все равно было бы, да?»

Угадайка Литературные премии, эта игра в угадайку с будущим. Или благодарность живым за то, что им уже некуда меняться.

Уже Когда Цезарь был еще в Александрии, ему уже был назначен нумидийский триумф.

Уже В Енисейске хозяйка спрашивала: «Убил, что ли, кого?» Нет. «Украл?» Нет. «Так за что же это тебя?» Я поляк. «Такой моло­дой, а уже поляк!» (ГМ, 1914, 7, 147). Так Федор Сологуб гово­рил дочке Кривича: «Такая маленькая, а уже внучка Аннен-ского!» Анненского он не любил.

Упругость

Упругий нрав

Ушлый

Учение

(СЗ за 1935). Показатель моральной упругости армии — при каком проценте потерь она ощущает свое поражение? У ту­рок в Плевне — 20%, у итальянцев при Кустоцце — 4%.

находил Ермолов у адмирала Чичагова (РСт 1886,2,238). Ср. «с верною супругой Под бременем судьбы упругой»: эвфемизм вместо «упрямый». «Упругая литературная карьера Набокова».

Опустя пору учиться, что по ушлому гнать. (Даль).

Мандраит сказал Фалесу «Проси чего хочешь за то, что на­учил меня этому расчету». — «Прошу: когда будешь учить ему других, не приписывай его себе, а назови меня» (Апул., «Флор», 18).

Утешение Изменил и признаюся, виноват перед тобой. Но утешься, я влюблюся, изменю еще и той. — Стихи Магницкого-душите­ля из «Аонид», цит. у Вяз., 8, 200.

Сон. Дом престарелых актеров, морщинистый старик представляет меня вели­чавой паралитической старухе: «Он молодой, но все знает про наше время->. От такой гиперболы я замираю, но старуха только спрашивает: «А он не еврей?.»

Фамилия Полковник Чеботарев в «Игроках» в цензуре стал Чемодано-вым, а то фамилия не дворянская (С. Аксаков — Гоголю, б февр. 1843).

Фамилия Приснилось, что меня зовут Михаил Леонович Рава-Русская.

«Фанатик? Я за всю жизнь не встречал ни одного фанатика — таково уж было невезение» (Алданов в очерке об убийце Троцкого).

Феминизм в литературе мог бы быть полезнее всего, если бы взялся пере­писывать мировую литературу с женской точки зрения, в пере­воде на женский язык «Подлинная Анна Каренина» и пр. В та­ком случае первым феминистом мог бы оказаться Овидий в «Героинях»: Троянская война с точки зрения Брисеиды. Что го­ворят феминистки об Овидии? приветствуют или разоблачают? («Анна Каренина»? — может быть, уже была, — сказал А Оспо-ват — Митчелл написала «Унесенных» после того, как в 1932-м вышел новый перевод «Карениной», и она вошла в ее колледж-ir/ю программу. Я просил студентов поискать, не обыгрывается ли у нее поезд — кажется, нет. В Америке читать лекцию о «Ка­рениной» идешь как на убой: тут тебе не позволят рассуждать о поэтике, а потребуют однозначно оценить ее поступок).

Феминизм В Rus. Review 1996 было заглавие: Superfluous man and necessary woman.

Фестшрифт Якобсон сказал: «Белич делает свой фестшрифт периодиче­ским изданием, а свой журнал («Южнословенский филолог») фестшрифтом» — там в каждом номере появлялись ему ком­плименты (от О. Ронена).

Философия У НН талант исследовательский, а душевный склад творчес­кий: не филолог помогает философу, а философ давит фи­лолога.

Формализм

Figura etymologica

«Функциониро­вание

Флот

«Типот подарил трехлетней дочери книжку о животных, она равнодушно перелистала львов и тигров, а о зебре спросила: это еще что за ерунда?» (записи Л. Гинзбург, НМ, 1992,6).

«Считать дело окончательно конченным» — начертал Алек­сандр III на прошении Миклухо-Маклая об основании русско­го фаланстера на Новой Гвинее.

государства отвратительно, но не более, чем функциониро­вание человеческого организма». Е. Лундберг, Зап. писателя.

В «Русском вестнике», 1902,2,185, в исторической статье была фраза: «Главным врагом русского военного флота всегда было море».

Школьный вечер в Принстоне, дети сочиняли истории и рассказывали родите­лям. «Жили и дружили девочка Дженни и мальчик Альфред. У Дженни на шее всегда был зеленый бантик; Альфред спрашивал, почему? а Дженни отвечала: не скажу. Они выросли, поженились, состарились, и Альфред все спрашивал, а Дженни отве­чала: не скажу. А когда Дженни стало совсем плохо, она сказала Альфреду: вот теперь развяжи мне бантик, и ты кое-что поймешь. Он развязал, и у Дженни отвалилась голова». Идиллическая страшилка.

Хелефеи и Я раскрыл Библию, открылась 2 Царств, 20,7: «И вышли за ним фелефеи люди Иоавовы, и хелефеи и фелефеи, и все храбрые пошли

из Иерусалима преследовать Савея, сына Бихри». Я обрадо­вался и написал открытку В. П. Григорьеву: вот какой хлебни-ковский (или хармсовский) язык я нашел в Писании. Он от­ветил: «Вы правы, это не хлебниковский язык, потому что зву­ка «ф» в Звездном языке не было».

Хорей 5-стопный («Выхожу один я на дорогу» итд, по Тарановско-му). Гумилев объяснял ученикам, что всегда, когда поэту не­чего сказать, он пишет «Я иду…» (Восп. Н. Чуковского). Тогда считалось, что самоед, везя этнографа на нартах, поет «Я еду…»

Хорошо «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо» — Лук 6, 26. Ср. ВСЕ.

Ходить «Розанов входил, семеня и перебирая руками, Мережковский, как гроб, Гиппиус — на костях и пружинках, Вяч. Иванов, таниуя, а Горький, урча» (Ремизов, «Петерб. буерак», 173).

Хотеть «Все можно сделать, если захотеть, только захотеть нельзя, если не хочется» (Дневн. А. И. Ромма, РГАЛИ). Ср. ОТКАЗ.

Хоть Последняя книжка М. Шкапской называлась «Человек идет на Памир». О. К. сказала: «Можете подавать заявку в Душанбе: из­дадут любую избранную Шкапскую, как издали Липскеро-ва». — «Хоть Памир там и не значит ничего хорошего?» — «Хоть».

Храбрость «За два года стали храбрее в смысле способности все перене­сти и трусливее в смысле нежелания что-либо переносить». Ф. Степун, «Из писем прапорщика», 150.

«Царь Додон погиб, и преемником посмертно был избран царь Го­рох». — И. О.

Цветаев И. В. был хорошим ученым, автором свода италийских диалектных надписей, но отказался от большого научного будущего ради просветительского дела. Дочь прославляла его, но этого — главного! — поступка его жизни она не заметила. Потому что амплуа в ее воспоминаниях были расписаны твердой рукой, и вся жертвенническая часть была отведена матери.

Чай Константин и Николай подносили друг другу Россию, как чай, от которого отказываются (СЗ 26, 252).

Чайник Когда начиналась мировая война, и Германия уже объявила войну России, был момент а вдруг Франция дрогнет и не всту­пится за Россию? Мольтке пришел в ужас, сказал, что план войны разработан на два фронта, и менять его на ходу — смерти подобно; тогда в ноте Франции написали «а если и не будет воевать, то пусть для гарантии впустит в Туль и Верден немецкие гарнизоны», и война пошла своим чередом (Лиддл-Харт). Это напоминает анекдот о математике: «Как вскипятить чайник? — Налить и поставить на огонь. — А как вскипятить налитой чайник? — Вылить воду, и тогда задача сводится к предыдущей». Психоаналитики говорят, что мы всю жизнь сводим новые задачи к предыдущим именно таким образом. Когда Фоменко (см. УКАЗАТЕЛЬ) начинает с «предположим, что мы не знаем того, что знаем» о древней истории, то мы тоже присутствуем при энергичном выливании воды из ис­торического чайника.

Черт В Москве Филарет запретил магазинную вывеску Au pauvre diable: осталось Au pauvre и точки (Вяз., 8, 152).

Чихнуть «Только славянофилы сидели в позе человека, который собрал­ся чихнуть, да никак не чихнет» (Энгельг, II, 211, о 1868 годе).

Имущий злато ввек робеет, Боится ближних и всего; Но тот, кто злата не имеет, Еще нещастнее того. Во злате ищем мы спокойства; Имев его, страдаем ввек; Коль чудного на свете свойства, Коль странных мыслей человек!

Херасков, с. 92

Человек И. М. Брюсова сказала Д. Е. Максимову, выслушав об Андрее Белом: «Я его знаю, он может быть и человеком». В. П. Григо­рьев сказал: «Я как лингвист ручаюсь: написать такую книгу, как «Мастерство Гоголя», не имея словаря языка Гоголя, не­возможно; а Белый написал. Могу только предположить, что, когда он писал, он помнил собрание сочинений Гоголя наи­зусть от переплета до переплета». Я ответил: «А я как стиховед ручаюсь: написать за два месяца словарь рифм на «-ap-», не имея обратного словаря русского языка, невозможно; а Бе­лый написал», итд.

Честь «Всем людям свойственно, потерпев крушение, вспоминать о требованиях долга и чести» (Плутарх, «Антоний», 17).

Честь «Из чести лишь одной я в доме сем служу», — говорит девка в «Опасном соседе». «Теперь бы сказали: на общественных на­чалах», — сказала А.

Чин М. Поляков хотел быть наследником А Дымшица в чине ге­нерала от предисловия.

•Что делать?» была последняя книга, которую читал Маяковский перед са­моубийством (ДН 1989,3, 209).

Шаг вправо, «Орвеллом трудно восхищаться не потому, что его антиуто-шаг влево пия для нас привычный быт (так Вересаев, побывавший на

войне, не мог восхищаться «Красным смехом»: «Андреев за­был, что есть такая вещь — привычка»), а еще и потому, что его и наш быт мало чем отличается от всеевропейской казар­мы. Просто там дан приказ: «Шаг вправо, шаг влево — обяза­тельны, за неисполнение — моральный расстрел», и все засу­етились». Когда был отдан такой приказ? Наверное, при Рус­со. См. РОМАНТИЗМ.

Школа О школах, «где учат технике страдания», мечтал Ал. Вознесен­ский (РГАЛИ, 2247,1,22). «И, грозный вождь на многолюдьи, ты так направил все мечи, что палачей не судят судьи, а судей судят палачи».

Штука «Что Россия — шестая часть света (в смысле: шестой конти­нент), сказал еще Краевский, а «Эта штука сильнее «Фауста» Гете» — Гоголь, по поводу пушкинской сцены из Фауста» (?).

Сон сына: фейерверк в 75 залпов к юбилею Ленинской библиотеки и вислоусый пи­ротехник из Лихтенштейна, который говорил: «Ваша держава слишком велика, чтобы быть счастливой*, а потом, напившись прохладительных напитков: «…тишком велика, чтобы быть великой».

Экология Когда осуждают хорошего писателя за то, что он нехороший человек — это все равно, что осуждать завод за то, что он ды­мит и лязгает.

Экономика Всякая дешевизна — перед дороготнею (Поел. XVII в., изд. Симони, 87).

Экзамены Лисы-оборотни в Китае тоже сдают экзамены; за 500 лет ус­пешной практики они получают вечное блаженство.

ЭА и АИ «Будь счастлива» по-марсиански будет «Evai divine* (Вест. ин. лит. 1900, 4, 283, о швейцарской галлюцинатке). У Гумилева это — из фантазий Руссо, будто первоначальные языки были

пением гласных, и лишь потом в них вторглись артикулиру­ющие согласные.

(животноводч). Стихи из радиопьесы А. Володина: «Между сытыми, мытыми извиваюсь элитами, свою линию гну: не по­пасть ни в одну».

С. Ф. Гончаренко эмоционему допускает, но эстетему нет это частный случай итд.

С. А. рассказывал: в клозетах библиотеки Британского музея он впервые увидел надписи со ссылками на источники. Не­смотря на обильные надписи, чтобы не делать надписей.

букв, «непутевость». EVENTUS AMBIGUUS, «как бы чего не выш­ло».

Эйхенбаум был не менее этически озабочен, чем Бахтин, но Бахтин решал свои этические проблемы на поступках лите­ратурных героев («это живые люди…»), а Эйхенбаум — на по­ступках их авторов.

Из письма Н. В. Завадской: «Не упоминается ли у Локса Эсфирь Шуб? Он был в нее влюблен и говорил, что поведение у нее было трудное, и приходилось иногда бить мокрым полотен­цем. Наверное, была наркоманкой. Локс тоже склонялся, и мне тоже предлагал эфир: говорил, что будут очень интересные цветные видения. Но я дольше двух минут не выдержала, бан­ку выбросила за окно, а ему сказала, что лучше сама выдумаю все цветные видения, чем нюхать такую гадость. И он пере­стал, даже с некоторым облегчением. Что он Станевич не лю­бит — понятно: была страшна собой и умна и остра для ком­пенсации. А Анисимов был бедный и вызывал жалость».

Юбилей (От А В. Лаврова). Был опрос к 200-летию, какие стихи Пуш­кина знают люди. На первом месте оказалось «Ты еще жива, моя старушка?», на втором «Выхожу один я на дорогу», на тре­тьем «У лукоморья дуб зеленый». (Адамович, I, 338): «Помни­те рассказ Толстого о саратовском мещанине, помешавшем­ся на том, что не мог понять, чем так знаменит и славен Пуш­кин?»

Uberstehn ist «Какая у человека XX века может быть гордость? Только со-alles противляемость».

Ять В. Виноградов: «Убирайся ты к матери на ять голубей гонять», загадочный источник фразеологизма.

Элита

Эма

Эпиграфика

Error

Этика

Эфир

Языкознание После смерти Ланского Екатерина в свои 50 с лишним лет была в таком горе, что излечилась только попыткою соста­вить сравнительный словарь всех языков по Кур де Жабеле-ну, исписала гору бумаги без всякой научной пользы, однако исцелилась (РА, 1877,4, 425 сл.).

Язык «Как хорошо было бы перевести Бодлера на церковнославян­ский язык, как бы он зазвучал!» — говорил Ю. Сидоров Локсу.

Язык Знание французского языка развивает с лмонадеянность, а греческого — скромность, — доказывали Николаю I члены ученого комитета, вырабатывавшего гимназическую про­грамму; но Уваров понимал нереальность, а Пушкин писал о ненужности, и греческий не ввели.

Язык Уваров послал Гете свою немецкую статью, тот написал: «Пользуйтесь незнанием грамматики: я сам 30 лет работаю над тем, как бы ее забыть» (Опять из Алданова).

Я Восп. Н. Русанова начинаются: «У Паскаля сказано: «Я» вещь ненавистная…»

Я Ghetto of himself (было сказано о С. Эфроне). Кто исследовал авторское «я» Козьмы Пруткова? Мимоходом у А Жолковско­го: «Ролевая клавиатура Ахматовой более богатая, чем у кого бы то ни было, за исключением разве Козьмы Пруткова…»

Я «Что б я ни делал, всегда нахожу что-нибудь между истиной и мною: это нечто — сам я; истина сокрыта мне одним мною. Есть одно средство увидеть истину — удалить себя, почаще говорить себе, как Диоген Александру: отойди, не засти солн­ца*. Чаадаев, 1913,1, 158.

Я «Мое физическое «я» оказывается ненужным и неудобным приложением к моей работе. Между тем, без него обойтись нельзя» (О. Мандельштам к Н. Тихонову, март 1937).

Я «Господи, избавь меня от меня» (Т. Browne).

Моя мать По-английски говорят self-made man. Тургеневский Базаров переводил это: «самолом-ный человек*. Моя мать была self-made man; сказать self-made woman было бы уже не­точно.

Я не люблю называть себя интеллигентом, но иногда приходится говорить: «интел­лигент во втором поколении». В первом была она. Ее мать, моя бабушка, была из креп­ких мещан заволжской Шуи; в церкви из их семьи поминали «рабов божиих Терентия, Лаврентия, Федора, Вассу, Харлампия…». Эту кондовую Шую она ненавидела всей душой. Чтобы выбраться оттуда, она вышла замуж за моего деда — шляпа-котелок, усы колечка-

ми, непутевый шолом-алейхемовский тип, побывал в Америке, работал гладильщиком в прачечной, не понравилось. До революции служил коммивояжером (дорожные открыт­ки с видами самых захолустных российских городов кипами раздували старый альбом), после революции — аптекарем или провизором по таким же городам, вроде Решмы и Вичуги. Если первым предметом ненависти для бабушки была Шуя, то вторым был он Когда в семьдесят лет он приехал передохнуть в Москву, бабушка сказала матери: «поку­пай ещ билет куда угодно, или я натолку стекла ему в кашу». «И натолкла бы», — говори­ла мать.

Бабушка не работала, от деда помощи было мало, мать начала зарабатывать в стар­ших классах школы: брала править корректуры. В Москве было два университета, на всякий случай она подала заявления в оба, сдала экзамены и в оба прошла. В 1926 году для человека из нерабочей семьи это было почти немыслимо. Филологических факуль­тетов не было, был «факультет общественных наук», там изучали все на свете, в том чис­ле узбекский язык и артиллерию. Потом пошла мелким сотрудником в газету «Безбож­ник», орган Союза воинствующих безбожников под началом Емельяна Ярославского. Подшивки «Безбожника» я листал в детстве — о мракобесии и растленных нравах цер­ковников, со свирепыми карикатурами. Душевных сомнений ни у кого не было: даже бабушка на моей памяти ни разу не вспоминала о церкви. Здесь, в «Безбожнике», мать встретила моего отца.

Семейная жизнь детей часто складывается по образцу родителей: бабушка прогнала своего мужа, мать — своего. Она была замужем за горным инженером Лео Гаспаровым, из Нагорного Карабаха. «Карабах — это вверх по степи от Баку, а потом плоскогорье, как гриб, а на нем, как в осаде, одичалые армяне». Знакомый журналист отыскал даже остатки его деревни, напротив «страшного города Шуши». Гаспаров возил туда мать показывать родным: они не понимали по-русски, она по-армянски. Она сбежала через неделю. Всю жизнь они жили врозь; я не удивлялся, горный инженер — значит, в разъез­дах. Только в первую зиму войны мы жили у него в Забайкалье, и мать каждую неделю ходила по битой дороге за несколько верст на почту за письмами от моего отца.

После войны она работала редактором на радио и ненавидела его так, что радио дома всегда было выключено. Потом, много лет — редактором в Ленинской библиоте­ке. Нужно было зарабатывать на бабушку и меня. Днем на службе, вечером под зеле­ной лампой за пишущей машинкой; каждый вечер я засыпал под ее стук. Я видел ее только работающей. За мною присматривала бабушка. О бабушке я ничего не скажу: она умерла, когда мне было четырнадцать, но на месте памяти о ней у меня сразу оста­лось белое пятно. Лицо ее я помню не вживе, а по фотографиям: довоенное, круглое и деловитое, над чашкой чая, — и послевоенное, изможденное, волосы клочьями и взгляд в пространство. Маленьким, над книжкой про летчиков, я спросил ее, что такое «хлад­нокровный»? Она ответила: «Вот мать твоя хладнокровная, а я нет».

Мне до сих пор трудно понять, что такое эдиповский комплекс: отец и мать для меня слились в матери. Жизнь сделала ее решительной: она всегда знала, что нужно сделать, а обдумать можно будет потом. Она любила меня, но по поговорке: «застегнись, мне хо­лодно». Когда я познакомился с моей женой, я сказал о матери: «Если бы она захотела, чтобы я убил человека, я убил бы: помучился бы, но убил». Жена не поняла. Петом пере­вела на свой язык и сказала: «Да: если бы она сказала, чтобы ты на мне не женился, ты помучился бы, но не женился».

Ей было тридцать семь, когда оказалось, что в нашей стране нет науки советской пси­хологии. Учредили Институт психологии и объявили прием в аспирантуру без ограни­чения возраста. Она пришла и сказала: «Я никогда в жизни не занималась психологией, но я умею работать; попробуйте меня». Институтом заведовал С. Л. Рубинштейн, в моло­дости философ, учившийся в Марбурге с Пастернаком. Он понял ее, дал пробную рабо­ту и принял в аспирантуру. Диссертация была о борьбе физиолога Сеченова в 1860-х гг. за материалистическую психологию. Она вышла книгой, стиль правил мой отец. Потом мать перешла на работу в институт, защитила докторскую, выпустила еще две книги по истории русской психологии. В них все было по-марксистски прямо, материализм про­тив идеализма, идеализм чуть-чуть что не назывался поповщиной и мракобесием. «Ина-

чеуже не могу», — говорила она. Но Рубинштейна она любила безоговорочно всю жизнь. После смерти отца смерть Рубинштейна была для нее самым тяжелым ударом.

Наступала усталость: сын, который молчал, невестка, которую приходилось терпеть, внучка, а потом и правнучка, на которых приходилось кричать. Я уже не боялся ее, я жалел ее, но так же молча и бездеятельно. Когда я с удивлением стал членом-коррес­пондентом, мне сказали: «Если бы вы знали, какая это радость для вашей матери». Она тяжелела и слабела. Стала изредка говорить о прошлом (но никогда — об отце): чаще о дедовом семействе, чем о бабушкином. («Жили в городе Бердичеве два брата Ниренберги, оба лавочники, Исай богатый, а Абрам бедный…» — сродни Исаевичам были художник Нюренберг и писатель Шаров, из Абрамовичей вышел только мой дед). Больше всего врезалось в память, как в десять лет в южном городке Ейске, где было посытнее, но нече­го читать, она нарочно читала, держа книгу вверх ногами, чтобы на подольше хватило: это был «Фрегат «Паллада»» Гончарова.

У нее был рак горла, но к врачам она не хотела. Сперва вспухла шея, потом пропал голос, остался только свистящий шепот, потом стало невозможно дышать. В больнице она металась тяжелым телом по постели, раскрывая красный рот и умоляя об обезболи­вающем. Когда она умерла, тело ее, как полагалось, выставили в морге, чтобы собрав­шиеся сослуживцы и родственники сказали добрые слова. Служитель в белом халате спросил: «Партийная?» — Я ответил: «Нет». Тогда он, не спрашивая, накрыл ее не крас­ным, а белым покрывалом с вышитыми черными крестами и молитвенной вязью по краям. В газете «Безбожник» это называлось мракобесием, но уже начинались годы, ког­да на это перестали обращать внимание.

Мой отец На моей памяти он работал редактором в издательстве Академии наук Когда он умер, византинисты из Института истории выпустили свою очередную книгу — перевод ви­зантийской хроники — с посвящением елгу на отдельном листе: «Светлой памяти тако­го-то». Он не бы византинистом, просто он был очень хорошим редактором.

О том, что он — мой отец, мать сказала мне, только узнав о его смерти: высохшим голосом и глядя в пространство. Я ответил: «Да, хорошо».

В сочинениях Пушкина печатается портрет Дельвига: мягкое лицо, гладкие волосы, спокойный взгляд из-под маленьких очков. Однажды я сказал бабушке: «Как он похож на Д. Е.». Она ответила: «Что ты вздор несешь, это на тебя он похож». Наверное, чтобы задуматься, чей я сын, было достаточно и этого. Или прислушаться к женщинам во дво­ре («К вам отец приходил, никого не застал и ушел»). Но я — не то чтобы ни о чем не догадывался, а просто запретил себе об этом думать, если мать, по-видимолгу, не хочет, чтобы я думал.

Он был не «наш знакомый», а «ее знакомый*. Приходил несколько раз в неделю, мед­ленный и мягкий, здоровался с бабушкой и со мной, закрывалась дверь в комнату мате­ри, и за дверью было тихо. Иногда подолгу звучал рояль, это играл он. Возле рояля лежа­ли ноты: сонаты Бетховена, романсы Рахманинова, советские песни («Вышел в степь Донецкую парень молодой»). Мать потом сказала, что в этом подборе все имело свой понятный им смысл.

Я рос с ощущением, что отца у меня нет. Таких семей было много вокруг: те разош­лись, а те погибли. У меня было твердое представление, что отец в семье — нечто избы­точное, вроде опорного согласного при рифме. Для самоутверждения я привык думать, что наследственность — вещь если не выдуманная, то сильно преувеличенная. Генетика в то памятное время была лженаукой. Только теперь, оглядываясь, я вижу в себе по край­ней мере три вещи, которые мог бы от него унаследовать. Три и еще одну.

Первая — это редакторские способности. Я видел правленные им рукописи моей матери. Это была ювелирная работа: почти ничего не вписывалось и не зачеркивалось, а только заменялось и перестраивалось, и тяжелая связь мыслей вдруг становилась лег­кой и ясной. Когда я редактировал перевода моего старого шефа Ф. А. Петровского из

Цицерона и Овидия, превращать их из черновиков в беловики приходилось мне. (И не только его). Мне кажется, моя правка имела такой же вид. Однажды в разговоре с одним философом я сказал: «Я хотел бы, чтобы на моей могиле написали: он был хорошим редактором». Собеседник очень не любил меня, но тут он посмотрел на меня ошалело и почти с сочувствием — как на сумасшедшего.

Второе — это вкус к стилизаторству. Еще до войны, служа в «Безбожнике», отец со­чинял роман XVIII в.: «Похождения кавалера де Монроэа, сочинение маркиза Г**, с фран-цусскаго переведены студентом Ф. Е.., часть осьмая, Санктпетербург, 1787». Это была дей­ствительно часть осьмая, без начала и конца, поэтому появления лиц («Одноглазой», дюк Бургонской…), свидания, поединки, похищения, погони были сугубо загадочны. Язык был изумительный, каждая машинописная строчка была унизана поправками от руки, на оборотах выписывались слова и сочетания для дальнейшего использования: «Ласкосер-дой читатель!..» В шкафу у нас долго лежали грудой отработанные им книжки: «Омаро-вы наставления», «Князь тьмы», «Золотая цепь» — до войны они были недороги. «Пись­мовник» Курганова я читал и помнил страницами, как Иван Петрович Белкин. Я вспо­минал об этом, став переводчиком.

Другой его стилизацией был роман «Сокровище тамплиеров, в 3 частях с эпилогом, сочинение сэра А. Конан-Дойля, 1913» — с Шерлоком Холмсом, индийской бабочкой «мертвая голова», убийством на Риджент-стрит, чучелом русского медведя, лондонским денди, шагреневым переплетом и иззубренным кинжалом. Его он сочинял в эвакуации и посылал по нескольку страниц в письмах к моей матери («песни в письмах, чтобы не скучала»). Военная цензура удивлялась, но пропускала.

Третье, что я от него унаследовал, — это вкус ко второму сорту, уважение к малым и забытым, на фоне которых выделяются знаменитые. Не только к советским песням ря­дом с Бетховеном: моя мать была воспитана на Бахе и Моцарте, а он, познакомившись с ней, осторожно учил ее любить и Чайковского и Верди, на которых тоже полагалось смотреть свысока. Это не было эстетской причудой, это был разночинский демокра­тизм: все в культуре делают общее дело. Я много занимался второстепенными поэтами: мне хотелось, чтобы первостепенные не отбивали у них нашей благодарности. Когда сейчас не любят Брюсова или Маяковского (или Карла Маркса), мне тоже хочется, любя или не любя, за них заступиться — просто как за обижаемых.

Я не знаю, почему он с моей матерью не были женаты, не знаю, кто были жена и сын моего отца. Когда нам с женой сказали, что он умер («потянулся за книгой и умер»), моей матери не было в Москве — прежде, чем сказать ей, нужно было проверить, не ошибка ли это. Мы метались в издательство, в справочное бюро, по полученному домашнему адресу, — дверь на темную лестничную площадку приоткрылась, в щели мелькнул мо­лодой человек и сказал нам: «Да». Он был моих лет.

Самые, наверное, точные слова о нем написала мне много лет спустя старая женщи­на Н. Вс. Завадская, приятельница молодого Пастернака, знавшая их еще по «Безбожни­ку» («когда он сказал мне: «у Елены Александровны родился сын», у него было такое лицо, какого я никогда не видела…*). Она написала: «В нем была доброжелательность к людям без внимания к их жизни». Доброжелательность без доброты — таким помню его и я. Таким, к сожалению, я чувствую и себя.

Она пишет любил Гейне, читал Берне, берег «Красное и черное», но больше всего им владел один роман Золя — о машинисте на поезде, который потерял управление и мчится неизвестно куда. Этот паровоз из «Человека-зверя» помнят все читавшие. О том, что его спокойствие, медлительность, мягкость были не от природы, а от самоукроще­ния, я, конечно, не знал; думаю, что знали немногие.

Откуда он родом, мать не знала сама. Отец его служил в провинциальном банке и ездил по южной России. Украинский язык он знал хорошо; мать говорила, что в нем была то ли сербская, то ли болгарская кровь, еврейскую отрицала, но я не очень этому верю. В Москву он приехал в двадцать лег из города Ромны. Высшего образования у него никогда не было (и он всегда чувствовал эту ущербность): всему, что знал, он научился

сам. Мне предлагали навести справки о его однофамильцах в южной России, но мне он понятнее таким: без роду, без племени. Когда он умер, ему было 53 года. Я сейчас старше.

Мое детство •Ваше первое воспоминание?» — спросили меня. Я ответил: «Лето, дача, терраса, ступень­ки вверх на террасу. Серые, потрескавшиеся, залитые солнцем. На верхней ступеньке стоит женщина, я вижу только ее босые толстые ступни. А перед террасой слева напра­во опрометью бежит рябая курица*.

(При желании, наверное, из этого можно сразу вычитать многое. Например, страх перед женщиной: я боюсь поднять глаза на ее лицо. А из этого вывести многое другое в моей жизни. Не знаю только, что бы здесь означала курица.)

Перед террасой была хозяйская клумба. Однажды я сорвал на ней цветок. Этого де­лать было нельзя. Мать спросила меня: «Какая у тебя любимая игрушка?» Я показал ей на лошадь-качалку. Она подошла и отстригла ей ножницами хвост.

Говорят, когда меня оставляли одного в комнате, то чтобы я ничего не повредил, меня привязывали на длинную ниточку к ножке стула. Я этого не помню: вероятно, это было слишком неприятно. Моя большая дочь, психолог по детскому возрасту, узнавши об этом, взмахнула руками и воскликнула: «И они еще думали, что у них вырастет нормальный ребенок!» Мне кажется, я с тех пор всю жизнь чувствовал себя несвободным — не на цепи, а на вот такой длинной ниточке.

Мне в первый раз дали в руки ножницы: вырезывать бумажные фигурки. Это было интересно. Захотелось попробовать, можно ли так же резать и материю. Я разрезал край скатерти, и сразу стало страшно. Когда это увидела мать, она отобрала у меня ножницы, оттянула пальцами джемпер у меня на груди и одним взмахом вырезала в нем дыру раз­мером с пятак «Вот теперь всю жизнь будешь так ходить!» Самое ужасное было, что всю жизнь. Я помню этот джемпер, как сейчас: со спины голубой, спереди полосатый, чер­ный с желтым, как насекомое брюшко. Он был крепкий, его потом зашили и носили еще лет десять. Мне казалось, я грудью чувствую то место, где была дыра.

Когда я делал что-нибудь не так, мне говорили: «Что о тебе люди подумают!» и «На тебя смотреть противно!» Первого я не понимал: не все ли равно, что подумают чужие люди, если так плохо думают свои — те, которые могут сделать со мной что хотят1 А что на меня смотреть противно, я запомнил на всю жизнь. Я сказал, что любимой игрушкой моей была лошадь-качалка. Кажется, черная. Но я ее почти не помню, не помню и дру­гих игрушек. Помню только кубики с буквами. Не те, большие, где при «А» был нарисо­ван арбуз, а при «Б» барабан, а другие, маленькие, серые с черными буквами, где ничто не отвлекало внимания. Было интересно, что А-М — это одно, а М-А — это совсем дру­гое. Бабушка вспоминала, как я позвал ее: «Посмотри, что получилось!» Выложилось слово •Хвалынск». Это из советской сказки: жил в городе Хвалынске старик, и послал он трех своих сыновей узнать, что на свете самое прекрасное. Один стал танкистом, другой лет­чиком, третий моряком, и все трое сказали, что самое прекрасное на свете — наша со­ветская страна.

Я играю с кубиками в углу, косой пыльный свет падает из окна, бабушка у стола что-то произносит, я переспрашиваю: «Кто это — Пушкин?» — «Как, ты не знаешь, кто такой Пушкин!» Через несколько месяцев я говорил Пушкина часами наизусть: «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет…» Только что прошел тридцать седьмой год, год больших расправ и пушкинского юбилея. О расправах я не знал, а от юбилея остались книжки с картинками, конфетные коробочки в виде томиков с бакенбардами на обложке, лото «Сказки Пушкина». Будь я старше, это могло бы погубить для меня любую поэзию, но мне было четыре года.

Мы жили в двух комнатах коммунальной квартиры, в коридор меня не выпускали, соседей я даже не знал в лицо. Я рос при бабушке. Чтобы ей было легче, меня отдали в детскую группу: утром отвести, вечером привести, днем десяток детей из средних семей играет и занимается под присмотром пожилой степенной женщины с румяными щека-

ми. Я в первый раз оказался среди детей — я забился в угол, под рояль, и плакал с ревом целый день. Больше меня туда не отводили.

Во второй детской группе, куда я попал, было легче. Это там, за игрой в песок, я вдруг понял, что все, что мы делаем, может быть уложено в слова и фразы, закругленные, как в книге. Опираясь животом на перила, я говорил: «Опираясь животом на перила, он гово­рил: «Несомненно, людоед не смог бы ворваться в замок..»».

Солнце бьет сквозь деревья, мы играем во дворе, один мальчик принес модель аэро­плана, сколоченную из дощечек вкривь и вкось, она не летает, я с азартом ее ругаю. Меня окликают, я бегу к скамейке, где сидят взрослые, мне говорят «А ты не критикуй, а посо­ветуй, как лучше». Я мчусь обратно и с ходу кричу: «А лучше попробовать поставить крыло вот так…» Слышу за спиною смех и удивляюсь старшим: сами велели и сами смеются?,. Но запомнил. Потом началась война.

Война и эвакуация В витрине соседнего магазина среди зигзагов лиловых тканей стояли две большие япон­ские вазы с гнутыми красавицами. Бабушка, остановившись, сказала: «Война с Япони­ей — это еще ничего, а вот с Германией…» Ночью я проснулся с криком, сбежались взрос­лые, желтый свет: «Боюсь войны с Германией*. Меня успокаивали: войны не будет, а если и будет, то наша армия сильная, итд.

Война началась через несколько месяцев. Небо было серое, мы шли с матерью по дачной тропе через кустистый луг, навстречу бежала молодая незнакомая женщина, голова закинута, волосы по ветру: «Вы не знаете? война! Молотов выступал по радио!» И мы заспешили домой.

Стали шуршать газеты. Была фотография первого немецкого перебежчика и бодрый разговор с ним. «Мама, кто такой Гитлер?» В Москву меня перевезли за два дня до отъез­да; улицы глядели ослепшими окнами в косых бумажных крестах, чтоб не сыпались стек­ла. «Если будет воздушная тревога, не пугайся и не плачь, спокойно пойдем в бомбоубе­жище». Но в эти два дня тревоги не было. День отъезда был 6 июля, на отрывном детс­ком календаре — шуточная картинка с мальчиком в панамке, заблудившимся в лесу: «Мама, где я?» Бескрайний асфальт предвокзальной паперти, тесные кучки ждущих на чемоданах и узлах. Это здесь мне показалось, что подменили мать: будто она отошла на десять минут, а вернулась чужая женщина, похожая на нее.

Первый переезд — провал в памяти. Только конец его: высадка, ночь, тьма, под нога­ми путаница станционных рельсов выше щиколотки, непровеянный сон в голове; по­том — серое утро в чужой квартире и, с высоты откоса, серая Волга до горизонта: город Горький.

Зной, пыльная медленная дорога, мы в телеге, лошадиный хвост качается, как маят­ник, а по сторонам пустые поля.

Вокзальные залы, бескрайние, низкие, с тусклым душным воздухом, плотно усижен­ные тесными семьями на кучках узлов или в оградах чемоданов. «Не ходи туда, тот маль­чик очень грязный!» Оттого что нельзя было перейти через зал, он казался еще больше.

Поезда, медленные и тряские, где трудно повернуться среди сидящих и лежащих, а по проходу пробирается молодой хрипящий и трясущийся нищий, и из розового обрубка руки торчит белая кость. («Только бы не теплушка!» — говорила бабушка). Бесконечно-гулкий мост над серой ширью за окном, это — Обь. По вагону ходит мятая газетная вы­резка, два мелких столбца стихов и картинка сверху, и пожилой сосед серьезно передает ее семилетнему мне. Это «Жди меня», и запоминаются непонятные «желтые дожди».

Забайкалье: складки холмов, щетинящихся хвоями, окаменелые глиняные колеи и колдобины на дороге, бревенчатые избы по сторонам, в одной живем мы. Это называет­ся Шахтама, ударение на последнем слоге. Мерзлые стекла, в раскрытую дверь входит пар, а потом человек в ватнике. «Товарищ…» — говорит ему заискивающе мать. «Я граж­данин, а не товарищ», — отвечает он.

Конторская комната набита народом, светло от заоконного снега и лилово от махо­рочного дыма. Мать наклоняется ко мне «По радио будет Сталин, сейчас ты услышишь его голос» — и голос сквозь треск, спокойный и со странным выговором: это ноябрь 1941. Через месяц, ночью, из постели за беленой перегородкой слышу тонкое радио: «освобожден Можайск» — и облегченно вздыхаю в подушку: о Можайске взрослые тре­вожно говорили каждый день.

Опять поезд и холмистые скаты за окном, бурые лбы скал под вздыбленными елка­ми и соснами, — Урал; и я у окна ловлю в них декорации сцен бесконечной сказки, ко­торую я сочиняю, засыпая.

Тесная комната, дотемна разгороженная шкафами, — это Свердловск; белый квад­ратный фасад ввысь — это под Свердловском Асбест, до неба — горы мелких сухих кам­ней, пересыпающихся под ногами, по ним лезешь вверх и вверх, а все ни с места,— это отвалы шахт, это под Асбестом поселок Изумруды. (Правда изумруды: соседкина дочь показывает мне камешек с блестящей зеленой крупинкой, найденный там, в отвале.) Сперва низкий барак, почти пустая комната, кровать поперек, бурьян за окном; потом — единственное в поселке двухэтажное здание, внизу контора (там машинисткой работа­ет моя мать), перед домом на солнце чертежные листы, где калька превращается в синь­ку. В жилой комнате бочка с черной водой, воду носят ведрами. Отломи на стене кусок штукатурки — под ним казарменно-ровными рядами коричневые спины ждущих своей ночи клопов.

За углом двухэтажки — желтая глиняная яма среди мокрой густо-зеленой травы. Стоя у стены, я разминаю тугой комок глины и вдруг впервые понимаю, что этот комок — одно, а цвет его — другое, а тугое ощущение в пальцах — третье. Этот момент понима­ния запомнился тревогой на всю жизнь. Глина была желтая и резалась перочинным ножом.

Самое частое слово в разговорах — Сталинград. «Так немцы взяли Сталинград?» — •Нет, они воюют и воюют в городе». Когда началась победа, учредили новые мундиры с погонами, фотографии их были напечатаны на непривычных к тому газетных листах. (А в учебнике русского языка еще писалось: «суффикс -ье-, вороньё, офицерьё».) Это было уже зимой, и слепящий снег был так тверд, что из него можно было не лепить, а высе­кать.

Я был тихий, местные в насмешку спрашивали: в Забайкалье: «Ты девчонка или пар­нишка?», на Урале: «Ты девка или парень?» Соседка по бараку, тяжелая и твердая, сказала матери: «Он у вас все фразы договаривает до конца».

Школа

До войны в школу шли с восьми лет, в войну стали идти с семи. Мы возвращались из эвакуации в Москву, в первом классе я не учился, а пошел в Москве сразу во второй: не­привычный среди привычных.

Школа обдала шквалом многоголовья, многоголосья, людоворота потрем этажам — в вихрях пыли, исполосованной рыжим солнцем сквозь тусклые стекла. Было тесно и бедно. Потертые куртки, заплатанные локти, осунувшиеся лица, хваткие глаза: все раз­ные и все на одно лицо. Все движенья быстрые, все слова непонятные, все порядки не­известные. Все мои ответы невпопад, а за это бьют. Бьют по правилам, и этих правил они всегда знают больше, чем я. Штукатурка сыплется с отсырелых стен на мусорный пол, и когда падаешь, то видишь, какой он грязный и затоптанный.

Между переменами были уроки. Сидели по трое на двухместных партах, крашенных черным по изрезанному дереву; в дырке одна на троих жестяная чернильница с лилова-той водицей. Впереди — черная исцарапанная доска, на которой почти не виден блед­ный мел. Накануне на фронте взяли четыре города, их названия нужно было записать в тетрадку. Я пишу: Ельня, Глухов, Севск, Рыльск — так радиоголос перечислял их в прика­зе. На меня посмотрели странно: на доске они были названы в другом порядке. Оказа-

лось, что я близорук все видят доску, а я не вижу. Через месяц я стал носить очки: «Очка­рик! четырехглазый!» На перемену нужно было их снимать: собьют.

Потом хаос теснящихся лиц стал рассыпаться на роли: мрачный силач, вертлявый крикун, забияка, блатной, увалень, шут. Когда я через год перевелся в другую школу, я увидел вокруг те же маски, и между ними было уже легче найти себе место.

Я бреду из школы по слякотному переулку, меня нагоняют ражие и зычные старше­классники. Один уже заносит руку меня ударить. Другой говорит «Не тронь, я его знаю, он хороший парень: вот я ему скажу, и он у меня наземь сядет, — а ну, сядь!» Я подсовы­ваю под себя в грязь облупленный портфель и сажусь на него, думая только об одном: как бы он не сказал: «Чего жульничаешь? не на портфель, а на тротуар!» — а на тротуаре липкая черная слякоть. Но нет, сегодня он не злой, и парни, хохоча, проходят мимо.

Уроки, тесные и душные, были передышками между драчливой толчеей перемен; болезни — передышками между обреченностями на школу. Свинка, ветрянка, краснуха: не поворотить шею, не почесаться под повязками. Тетка на работе, троюродный брат до поры в школе; придет злой, начнет командовать, будет плохо. Но пока можно долго лежать под комковатым одеялом и читать Жюль Верна в старой книжке узким газетным шрифтом с ятями. Тихо. Краем глаза я вижу под столом черный комочек с хвостиком; не успел я подумать «мышь», он уже мелькнул и исчез.

Наше разоренное жилье в Замоскворечье привели в порядок в окнах уже не фанера, и в щелях не свистит ветер. В третий класс я иду уже в другую школу. Здесь спокойнее, и я уже привык Но все так же тесно, занятия идут в две смены, и когда мы во второй, то на уроках сумерки, а на лицах усталость. В голове пусто, слова учительницы шелестят мимо слуха, взгляд бродит по карте мира на стене, где среди лиловой и серой Африки одино­ко надписан город Мурзук. Возвращаюсь домой по переулкам, от фонаря к фонарю, и вдруг понимаю: вот сейчас я вспоминаю Жюль Верна, а на прошлом углу я думал о чем-то другом, уже не помню о чем, но мысль не прерывалась; наверное, если ее всю, от утра до вечера, вытянуть и записать, то это и буду настоящий я, а остальное неважно.

Тяжелей всего было в пятом классе. Начинается созревание, в ребятах бродят тем­ные гормоны, у всех чешутся кулаки подраться. Я ухожу в болезнь: у меня что-то вроде суставного ревматизма, колени и локти как будто скрипят без смазки. Врачи говорят это от быстрого роста. Больно, но не очень; однако я притворяюсь, что не могу ходить, и восемь месяцев лежу на спине, не шевеля ногами. Изредка из школы приходят учите­ля, и я отвечаю им про Карла Великого, водоросль вольвокс и лермонтовские «Три паль­мы». Видимо, я хорошо выбрал время: когда кончился этот год и я пошел в седьмой класс, то меня уже не били. Возрастной перевал остался позади.

Моего школьного товарища звали Володя Смирнов; он утонул на Рижском взморье, когда нам было двадцать лет. Он был сын Веры Вас. Смирновой, критика, и Ив. Игн. Хал­турина, детского писателя (того, который сделал книгу В. К Арсеньева «Дерсу Узала»). Я сказал: «Нас не очень сильно били-, нас было неинтересно бить», Ив.Игн. откликнулся: «Ты всю жизнь себе так построил, чтобы тебя было неинтересно бить». Наверное, правда.

Потом, на четвертом курсе университета, у нас была педагогическая практика: по два урока русского языка и словесности в средней школе. Это было несерьезно: постоянная учительница сидела на задней парте, под ее взглядом ребята смирно и нехотя слушали неумелых практикантов. Но мне не повезло: нам с напарницей достался как раз пятый класс, в котором как раз заболела учительница, и мы должны были целый месяц управ­ляться одни. Это было адом: я как будто опять тонул в кипящем буйстве гормонального возраста. Потом по ночам мне долго снились кричащие головы на грядках парт.

Это были дети 1945 года рождения, потом мне было забавно думать, что самые близ­кие мои товарищи по науке — тоже 1945 года рождения, и могли быть среди них.

Я сказал Нине Брагинской: от меня требуют воспоминаний, а они мне мучительно не даются Она ответила: «И понятно: как ученый вы стараетесь быть прозрачным стеклом, чтобы видно было не вас, а только ваш предмет; а мемуарист, о чем бы ни

писал, всегда в конечном счете пишет о себе». Я сказал: я не пачню и не люблю моего детства, а в воспоминаниях возвращаюсь именно к нему. Она ответила: *И это по­нятно: воспоминания о детстве никто не может проверить, а в воспанинаниях о зре­лом возрасте всегда приходится оглядываться, что об этом написали или напишут другие. Посмотрите мемуары НН: интересный человек, необычная жизнь, но так ско­ван образач русского интеллигента, что в толстой книге нечего читать». Я вспом­нил, как Веру Вас. Смирнову уговаривали написать воспоминания о Пастернаке, а она отговаривалась: «Сперва покажите мне воспоминания Зинаиды Николаевны». Она тоже жила в Ирпени летом 1930, иЗ.Н, стоя у плиты, радостно рассказывала ей, как Б. Л. гполько что в лесу встал перед нею на колени в хвою и объяснился в любви, и не передать ли ей Генриха Густавовича Вере Васильевне, как в хорошие руки? Но у Веры Вас. была своя трудная жизнь, и было не до того. Воспоминаний Зинаиды Николаевны ей не показали, и поэтому своих она не написала.

Здесь мне нужно написать о моем товарище, который утонул: я, ничего не зная, приехал в Дубулты, стал искать Веру Васильевну, мне сказали: *а, это у которой несчастье!» не «с которой», а «у которой», и все стало ясно. Но я не могу этого сделать: об очень хороших людях писать слишком трудно. Пусть вместо этого здесь будет перевод чужих стихов. Мы с ним любили английские стихи и греческие мифы.

Джон Мильтон. Ликид.

«В этой монодии сочинитель оплакивает ученого друга, несчастным образом утонувшего в плавании из Честера чрез Ирландское море в год 1б37- По сему случаю предсказывается конеч­ное крушение развращенного клира, бывшего тогда в силе*.

Вновь, о лавры, Вновь, о темные мирты И ты, неопалимый плющ, Я срываю плоды ваши, терпкие и горькие, И негнущимися пальцами

5 До срока отрясаю вашу листву. Едкая нужда, Драгоценная мне скорбь Не в пору гонит меня смять ваш расцвет Умер Ликид, До полудня своего умер юный Ликид, Умер, не оставив подобных себе,

10 И как мне о нем не петь? Он сам был певец, он высокий строил стих, Он не смеет уплыть на водном ложе своем, Не оплаканный певучею слезою.

15 Начните же, сестры, Чей источник звенит от Юпитерова трона, Начните, скользните по гулким струнам! Мнимо-уклончиво, женски-отговорчиво Так да осенит удавшимся словом Нежная Муза

20 Урну, назначенную и мне! Пусть оглянется он в своем пути

И овеет миром черный мой покров, Ибо вскормлены мы с ним на одном холме, И одно у нас было стадо, и ручей, и сень, и ключ;

25 С ним вдвоем, когда вышние пажити Открывались разомкнутым векам солнца, Шли мы в поля и слышали вдвоем Знойный рог кружащего шмеля И свежею росою нагуливали стада

30 Подчас до поры, когда вечернюю звезду Взносил поворот убегающих небес, А в сверленом стволе Не молкли луговые напевы, И сатир шел в пляс, и двухкопытный фавн

35 На ликующий тянулся звук, И старик Дамет любил наши песни.

Но все уже не так Тебя нет, тебя нет, И больше не будет никогда. О тебе пастухи, о тебе леса, о тебе

40 Опустелые пещеры, заросшие тимьяном и лозой, Плачут глухими отголосками. Ива и зеленый орешник Больше твоим Не повеют нежным песням радостными листьями.

45 Как розе тля, Как ягненку на пастбище язвящий клещ, Как мороз цветам в наряде их красы Той порой, когда белеет боярышник, — Такова, Ликид, Пришлась пастухам твоя утрата.

50 Где вы были, нимфы, когда невнемлющая глубь Обомкнула любимого Ликида? Не играли вы на той крутизне, Где покоятся былые барды и друиды, Ни на вздыбленных высях Моны,

55 Ни у Дэвы, плещущей вещей волной, — Но к чему мечта? Разве были бы вы сильны помочь ему? Нет, — как Муза, как Орфеева мать, Не сильна была чародеющему сыну

60 В час вселенского плача природы, Когда с черным ревом неистовый сонм Бросил вплавь окровавленный его лик Вниз по Гебру и к Лесбийскому берегу.

Зачем он неутомимо 65 Правил пастушью свою недолю,

Острый ум устремляя к нещедрым Музам, А не так, как все, Под сенью резвился с Амариллидою Или с прядями кудрявой Неэры?

70 Слава,

Последняя слабость возвышенного ума, Шпорит ввысь благородный дух От услад к трудам, Но когда уже светлая награда впереди Ждет взорваться стремительным сиянием, —

75 Слепая Фурия постылым резаком Рассекает тонкую пряжу жизни. Но нет — (Это Феб звучит в трепетном слухе моем) — Слава — цветок не для смертных почв-.

80 Не в мишуре идет она в мир, не в молве она стелется вширь, А живет в выси В знаке ясных очей всерассудного Юпитера, И каков его последний обо всем приговор, Такова и слава ждет тебя в небесной мзде.

85 Верь, чтимая Аретуза, И тихий Минций в венце певчих тростников: Это высочайшая прозвенела мне струна! Но дальше, моя свирель!

90 Вот морской трубач предстал во имя Нептуново Вопросить волны, вопросить преступные ветры: Что за невзгода Нежному была погибелью пастуху? И каждый из крутокрылых, Дующих с каждого острия суши,

95 Ответил ему: «Не знаем!» Мудрый Гиппотад Принес их ответ, что ни единый порыв Не вырвался из его узилища, Что тих был воздух, И скользящая Панопея С сестрами играла на кромке песка.

100 Это челн, Роковой и вероломный, В час затменья сколоченный, черными проклятьями снащенный, В бездну погрузил священное твое чело.

Следом медленной стопой притекает чтимый Кэм, Плащ его космат, из осоки его колпак,

105 Смутные образы на нем, а по краям Выписана скорбь, как на том кровавом цветке; «Кто отнял, — воззывает он, — лучшую надежду мою?» И последним шел и пришел Галилейский кормчий,

110 Ключарь о двух мощных ключах (Отворяет золотой, замыкает железный) — Он сотряс свои увенчанные кудри, Он сказал: «Рад бы я сберечь тебе юного,

115 Видя тех, кто чрева ради вкрадывается в стадо, Кто рвется к пиру стригущих, Оттирая званых и достойных,

Чьи губы слепы, 120 Кто не знает ни держать пастуший посох,

Ни иного, что довлеет верному пастырю! Что нужды им и до чего нужда им? Песни их, скудные и нарядные, Чуть скребутся сквозь кривые их свирели,

125 Овцы их, голодные, смотрят в небо, Пухнут от ветра и гнилого тумана, И зараза, выедая их, расходится вширь, А черный волк о скрытых когтях Походя пожирает их день за днем,

130 И двурукое оружие у двери Готово разить, но никого не разит!»

Воротись, Алфей, Грозный глас, претивший тебе, умолк. Воротись, Сицилийская Муза: Воззови к долинам, и пусть они принесут

135 Цветы в стоцветных венчиках лепестков. Вы, низины, нежным полные шепотом Листьев, непутевых ветров, льющихся ручьев, Свежих, редко зримых смуглой звезде, — Бросьте сюда Ваши очи, яркие, как финифть,

140 Из зеленой травы пьющие медовый дождь, Вешним цветом обагряющие землю: Торопливый первоцвет, умирающий забытым, Хохлатый лютик и бледный ясмин, Белую гвоздику и сияющую фьялку,

145 В черной ряби анютин глазок. Душистую розу и нарядную жимолость, Томные буквицы с поникшей головой, Каждый цветик в своем пестром трауре. Пусть померкнет амарант,

150 Пусть наполнится слезами нарцисс, Устилая лавровое ложе Ликида, Пока тщетная наша мысль Меж неверных отдыхает догадок Где прах твой,

15 5 Дальними омываемый морями, гремящими в берега? У бурных ли Гебрид В обымающей волне Нисшел ты к глубинным чудам, Спишь ли, неподвластный слезным зовам,

160 Под древним сказочным Беллером, Где мощный лик с хранимой им горы Взирает туда, где Наманка и Байонна? О архангел, оборотись и тронься! О дельфины, вынесите злополучного на свет!

165 Не плачьте, скорбные пастыри, не плачьте! Он не умер, Ликид, наша горесть, Он скрылся под гладью вод

Как солнце скрывается в океане, Чтобы вскинуть вновь поникшую голову,

170 Просветлеть лучами и в новом золоте Запылать на челе заревых небес, — Так и Ликид Доброй мощью Грядущего по волнам, Опустясь на дно, вознесся в ту высь, Где иные рощи, иные реки,

175 Где чистый нектар смоет ил с его кудрей, И невыразимо зазвучит ему брачная песнь Во блаженном царстве радости и любви. Там приветил его чтимый строй угодников,

180 Там певучие сонмы движутся во славе своей, И в очах навек высыхают слезы. Не плачьте же, пастыри, о Ликиде: Щедрая тебе мзда, Дух твой отныне Будет блюсти этот берег,

185 Осеняя странников опасных пучин.

Так пел неумелый пастух Дубам и ручьям В час, когда рассвет шел ввысь в седых сандалиях. На тонких скважинах свирельных стволов Страстной думой ладил он дорийский лад

190 И вот солнце простерлось по холмам, И вот кануло в западные моря, И он встал, окинувшись в синий плащ: С новым утром к новым рощам и новым пажитям.

п .

ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ Вопросник журнала ‘Знамя*

1. Считаете ли вы, что русская интеллигенция — с момента своего возникнове­ния —являлась инициатором всех общественных движений и революций в стра­не?

Прежде всего: что такое интеллигенция? (И считаю ли я себя интеллигентом?) По общеевропейскому пониманию, это слой общества, воспитанный для того, что­бы руководить обществом, но не нашедший для этого вакансий и предлагающий обществу свою критику или свои предложения со стороны. Если так, то принад­лежность к интеллигенции решается внутренним чувством; «чувствуешь ли ты себя призванным руководить обществом?». Я не чувствую: я знаю, что если меня поста­вить президентом, то я с лучшими намерениями наделаю много фантастических глупостей. Поэтому я предпочитаю называть себя работником умственного труда.

Затем: с какого момента возникла интеллигенция? Вероятно, с того момента, когда люди почувствовали, что они живут нехорошо и что обществу нужно какое-то руководство, чтобы жить лучше. Тогда первыми пришлось бы назвать религи­озных учителей, Будду и Христа. Думаю, что говорить об этом нелепо. Взглянем поуже: когда Россия почувствовала, что завтрашний день не должен повторять вче­рашний, а должен быть новым? В XVII—XVIII вв., после Смуты и Петра I. Можно ли сказать, что идеи князя Хворо станина оказали влияние на Разина, а идеи вольте­рьянцев на Пугачева? Смешно и думать. Общественные движения — результат сти­хийных, массовых социальных сдвигов, и искать для них инициаторов — это зна­чит ставить небезынтересный, но практически праздный вопрос, кто первым ска­зал «ату!».

Интеллигенция была осознавателем общественных движений, но не инициа­тором их.

2. Существует ли некая граница между интеллигенцией и народом? если да, то где она пролегает? Или духовные прозрения и духовные болезни интеллигенции являются лишь отражением (усиленным) прозрений и болезней народа?

Видимо, ответ вытекает из сказанного: интеллигенция есть часть народа, чув­ствует то же, что и народ но в силу лучшего образования лучше это осознает и дает этому выражение. Граница пролегает по уровню образования. Усиленное это выражение или нет — это вопрос к статистике, которой в общественных науках всегда трудно. Погибло ли жертвой коллективизации два, пять или десять милли­онов крестьян, можно ли говорить, что отношение наше к этой трагедии преуве­личено?

Хотелось бы уточнить, что такое «духовные болезни» интеллигенции и народа, но для ответа это, кажется, несущественно.

3. В какой степени творцов русской классики можно причислить к интеллиген­ции.»

Вероятно, по сказанному: если у них есть законченная программа обществен­ного переустройства, то можно. Толстого можно: устроить русскую жизнь по Ген­ри Джорджу, и все вопросы решатся. Чернышевского тем более можно. (Только счи­тают ли его авторы анкеты «творцом русской классики»?) А вот Лермонтова или Гончарова, наверно, нельзя.

4. Можно ли считать, что русская классика и русская интеллигенция обладали принципиально различными мироощущениями? Народолюбие интеллигенции и народолюбие русской классической литературы — явления разные?

Может быть, высокие слова «русская классика» и «русская интеллигенция» луч­ше заменить более внятными «русская литература» и «русская публицистика»? Тог­да окажется, что литература, как это ей и положено, изображает жизнь как она есть (с той стороны, которая доступнее писателю), а публицистика — какой она долж­на быть (по мнению пишущего). Чем ближе глаз к картине, тем народолюбие кон­кретнее, чем дальше — тем абстрактнее; промежуточных ступеней — бесконечное множество, а явление — одно и то же. Вот когда крайности того и другого рода совмещаются, — как иногда у Достоевского, — то это всего интереснее для изуче­ния. «Народолюбие» — тоже не совсем точный термин. Ник. Успенский любил свой народ до жестокой ненависти.

5. Можноли говорить о слепом, культовом преклонении творцов русской культу­ры перед народам и о том, что этот культ стал причиной будущей гибели рус­ской классической культуры?

Во-первых, я не вижу гибели русской культуры. Кончается одна ее форма (ко­торую нам сейчас угодно называть классической) — начинается другая, менее при­вычная и потому менее симпатичная нам, но которая станет «классической» для наших дегей. Обычное течение истории, никакой катастрофы.

Во-вторых, я не вижу преклонения творцов культуры перед народом. Ломоно­сов, Пушкин, Гоголь преклонялись перед народом? Щедрин, Лесков, Горький гово­рили народу: «Ты нищ и невежествен, поэтому ты лучше нас?» Нет, они говорили: «Пусть нищета и невежество перестанут душить твои способности и душевные качества — и ты увидишь, что ты не хуже, а то и лучше нас».

В-третьих, когда я вижу человека, который ничуть не хуже меня, а живет много хуже, и испытываю из-за этого угрызения совести, — можно ли их называть «сле­пым, культовым преклонением»? Не думаю.

6—7. Какие произведения классики объективно способствовали развитию рево­люционных настроений? Может быть, «Отцы и детш, «Гроза», «Мертвые души» превратно понимались как призыв к насильственному переустройству мира? Каков механизм подобного неадекватного восприятия и где корни такого узко­реалистического, прагматического подхода к литературе?

Тем, что речь идет не о бытии, а о сознании, понятие «объективно» исключает­ся: все воспринимается только субъективно. Даже воля автора здесь не указ: Шекс­пир не вкладывал в «Гамлета» и сотой доли того, что вкладываем мы. А характер субъективного прочтения вещи определяется общественной обстановкой. Если ху­дожественное произведение говорит «наша жизнь нехороша» (а это говорит каж-

дое честное художественное произведение), то у многих слушателей естественно встанет вопрос: «а как ее исправить?», и ответы могут быть самые неожиданные. Б Писании нет призывов к революции, но от Дольчино до Кромвеля все револю­ционные движения начинались с Библией в руках. В чеховской «Палате № б» нет ничего революционного, а Ленину она помогла стать революционером.

8. В какой степени революционные идеи шли из верхнего слоя общества в народ и в какой — из народа «вверх»!’ Возникали ли революционные настроения больше от субъективного восприятия действительности или от реальных бедствий на­рода?

Вопрос повторяет предыдущие. Психология всякой жалости: человек видит чужое несчастье, примеривает на себя, прочувствует и обращает свое чувство к ближнему. Из народа вверх шло страдание, сверху вниз — сознание необходимо­сти покончить с этим страданием («лучше был бы твой удел, когда б ты менее тер­пел»). Каким образом покончить с этим страданием — здесь уже начинаются так­тические разногласия революционеров.

9. В какой мере русская классика объективно готовила потрясения 1825 г, наро­довольчества, 1905 г, Февраля, Октября?

Не «готовила», а «помогала предвидеть», причем с все большей точностью: 1825 годвообще не был «потрясением» шире Петербурга, готовность народа к аги­тации 1870-х гг. была преувеличена, а дальше разрыв между прогнозом и реально­стью был не так уж велик

10. Русская идея, народное эсхатологическое сознание и их революционное приме­нение?

Не могу ответить, плохо знаю материал. «Уход от земного зла» и «борьба с зем­ным злом», конечно, противоположны, но на практике легко могут смыкаться и питать друг друга. «Русская идея» в смысле «опыт истории России» мне здесь мало известна (расколом я не занимался); а «русскую идею» в смысле «грядущее призва­ние России» я пойму только тогда, когда мне объяснят, например, что такое «швед­ская идея» или «этрусская идея».

Насколько я знаю, национальную идею изобрел Гегель: восточная идея — те­зис, греко-римская — антитезис, германская синтез, а все остальные народы к ми­ровой идее отношения не имеют и остаются историческим хламом. России было обидно чувствовать себя хламом, и она стала утверждать то ли что она тоже при-частна к романо-германской идее (западники), то ли что она имеет свою собствен­ную идею, не хуже других (славянофилы). Кто верит, что в мировой истории есть народы избранные и народы мусорные, пусть думает над этим, а для меня это не­приемлемо.

11. Личность и свобода в русской классике и революционных теориях? Тоже вопрос не для меня. Личность я понимаю только как точку пересечения

общественных отношений, а свободу — как осознанную необходимость: ошейник, на котором написано, неважно, чужое или мое собственное имя. К счастью, маши­на взаимодействия этих необходимостей разлажена, и временами в образовавший­ся зазор может вместиться чей-то личный выбор — т. е. такой, в котором случайно перевесит та или другая детерминация.

12. Место культуры в русском обществе прежде и сейчас? Стремление русских писателей выйти за пределы литературы, борьба с «художественностью»?

Культура — это все, что есть в обществе: и что человек ест, и что человек думает. Нет «места культуры» в обществе, есть «структура культуры* общества. Конечно, некоторые предпочитают называть «культурой» только те явления, которые нра­вятся лично им, а остальные именовать «бескультурностью» или «одичанием», но это несерьезно. Описать структуру современной нашей культуры с ее сосущество­ванием пластов, идущих от митрополита Иллариона и от вчерашних газет, я не берусь. Современный ее кризис — в том, что ответ на вопрос «что делать, чтобы лучше жить?», предлагавшийся во многих подновлениях коммунистической идео­логией, оказался несостоятельным и оставил после себя идейный вакуум, в кото­ром сейчас кипит хаос. Конечно, литературу тоже втягивает туда, и ей хочется сбро­сить «художественность» и стать публицистикой. Каждому Гоголю когда-нибудь кажется, что «Выбранными местами из переписки» он нужнее людям, чем «Мерт­выми душами». Об этом самоубийственно хорошо написал Пастернак в середине «Живаго».

13- Существует ли «светская линия» в русской культуре? если да, то что она со­бой представляет и в чьем творчестве выражена?

Не понимаю противопоставления. Чему противополагается «светская линия»? «Церковной линии»? Тогда на «светской линии» будет стоять вся русская литерату­ра без исключения во главе с Львом Толстым, официально отлученным от церкви. А на церковной останутся какие-нибудь «Кавалеры Золотой Звезды» церковного производства, которых я, к сожалению, не читал. Или, может быть, «религиозной линии»? Тогда придется вспомнить, что еще Чехов, кажется, говорил, что между ве­рой и безверием — широкое поле, и это только русские люди умеют видеть лишь два его края и не видеть середины. Давайте тогда составим карту, где каждый писа­тель располагается в этом пространстве, — исходя, разумеется, не из деклараций писателей, а из их художественных текстов. Придется работать с очень малыми величинами — так, было подсчитано, что процент строк, из которых явствует все­го-навсего, что автор «Песни о Роланде» — христианин, равен около 10%. Такое исследование будет очень полезно — не меньше, чем, например, о том, насколько какой писатель чувствителен к оттенкам цвета, вкуса и запаха.

14. Была ли русская литература XIX в. преддверием Церкви — или заменителем Церкви, «альтернативной религией», на смену которой могли прийти иные «ре­лигии» — коммунизм, национализм, социалистический реализм?

Насколько я понимаю, «религией» в кавычках здесь называется идеология — т. е. комплекс идей, не самостоятельно выработанных человеком, а навязанных ему традицией или окружением. Таких идеологий может быть очень много, и сосуще­ствовать в одном сознании они могут очень причудливо (например, национализм с христианством или с коммунизмом). Единство вкуса, это тоже идеология, объе­диняющая общество; единство вкуса к русской классике — в том числе. К счастью, эта идеология менее догматизирована, чем другие, и от нас не требуют обязатель­но считать Гоголя выше Лермонтова, или наоборот. Поэтому надеюсь, что господ­ствующей эта идеология не станет, а вспомогательной она может оказаться при любой другой: двадцать лет назад мы чтили Пушкина за оду «Вольность», а теперь, кажется, чтим за «Отцы пустынники и жены непорочны» и за «Тень Баркова». Пред-

шественницей социалистического реализма русская классика была во всяком слу­чае: писателям полагалось учиться у Льва Толстого, а не у Андрея Белого.

15. Как показывает опыт, наша культура расцветает под гнетом, а при самой малой свободе исчезает, оставляя дешевую масскультуру, запоздалое подража­ние Западу и заумное эстетство. Может быть, отечественная культура несов­местима со свободой:’

А когда у нас была «самая малая свобода»? При Екатерине II? При «Войне и мире»? После 1905 года? Неужели можно сказать, что культура в эти годы «исчезала»? Кроме того, «расцвет> культуры и «формирование» культуры — годы разные: Пушкин был сформирован общественным подъемом 1812—1815 гг., а писал под общественным гнетом 1820—1830-х гг. Далее, в Европе, где (считается) свободы было больше, в 1860—1870-х гг. царило эпигонство и «масскультура», а эксперименты импрессио­нистов и Сезанна встречались насмешками. При всяком режиме существует искус­ство серийное и искусство лабораторное, загнанное в угол, где и вырабатываются новые формы; а «новые», в понимании нашего века, и есть «хорошие», «настоящие».

16. Можно ли считать, что миновало время идеологизированной, учительной ли­тературы и она сможет, наконец, стать «чисто художественной»?

Это зависит не от писателей, а от читателей: захотят ли они учиться, т. е. усваи­вать готовую идеологию в готовом виде? Если общественные условия давят, то учи­тельной литературой может оказаться и поваренная книга. И наоборот, когда отой­дут современные политические проблемы, то Солженицына будут читать не как ответ на животрепещущие вопросы, а как чистое искусство. «Георгики» Вергилия были агитационной поэмой за подъем римского сельского хозяйства, а кто сей­час, читая их, помнит об этом?

17. Индивидуализм (гражданские права, парламентское устройство), коллекти­визм и соборность — какой путьлучше для России и каково место литературы в жизни общества в каждом случае?

Вопрос не для меня. Прав человека я за собой не чувствую, кроме права уми­рать с голоду. Коллективизм и соборность для меня одно и то же — между сталин­ским съездом Советов и Никейским собором под председательством императора Константина для меня нет разницы. Я существую только по попущению общества и могу быть уничтожен в любой момент за то, что я не совершенно такой, какой я ему нужен. (Именно общества, а не государства: такие же жесткие требования ко мне предъявляет и дом и рабочий коллектив). Я хотел бы, чтобы мне позволяли существовать, хотя бы пока я не мешаю существовать другим. Но я мешаю: тем, что ем чей-то кусок хлеба, тем, что заставляю кого-то видеть свое лицо… Впрочем, это уже не ответ на поставленный вопрос.

ПРИМЕЧАНИЕ ФИЛОЛОГИЧЕСКОЕ

У слова «интеллигенция» и смежных с ним есть своя история. Очень упрощенно говоря, его значение прошло три этапа. Сперва оно означало «люди с умом» (эти­мологически), потом «люди с совестью» (их-то мы обычно и подразумеваем в дис­куссиях), потом просто «очень хорошие люди».

Слово intelligentia принадлежит еще классической, цицероновской латыни; оно значило в ней «понимание», «способность к пониманию». За две тысячи лет оно поменяло в европейской латыни много оттенков, но сохранило общий смысл. В русский язык оно вошло именно в этом смысле. В. Виноградов в «Историк слов» (М, 1994, с. 227—229) напоминает примеры: у Тредиаковского это «разумность», у масонов это высшее, бессмертное состояние человека как умного существа, у А. Галича «разумный дух», у Огарева иронически упоминается «какой-то субъект с гигантской интеллигенцией», и даже (Тургенев, 1871) «собака стала… интеллигент­нее, впечатлительнее и сообразительнее, ее кругозор расширился». Позднее опре­деление Даля (1881): «Интеллигенция — разумная, образованная, умственно раз­витая часть жителей». Еще Б. И. Ярхо (1889—1942) во введении к «Методологии точного литературоведения» держится этого интеллектуалистического понимания: «Наука проистекает из потребности в знании, и цель ее (основная и первичная) есть удовлетворение этой потребности… Вышеозначенная потребность свойствен­на человеку так же, как потребность в размножении рода: не удовлетворивши ее, человек физически не погибает, но страдает порой чрезвычайно интенсивно. По­требностью этой люди одарены в разной мере (так же, как, напр., сексуальным тем­пераментом), и этой мерой измеряется степень «интеллигентности». Человек ин­теллигентный не есть субъект, много знающий, а только обладающий жаждой зна­ния выше средней нормы». (Писаны эти слова в 1936 г. в сибирской ссылке.)

Наступает советское время, культура распространяется не вглубь, а вширь, обра­зованность мельчает. По иным причинам, но то же самое происходит и в эмигра­ции: вспомним горькую реплику Ходасевича, что скоро придется организовывать «общество людей, читавших «Анну Каренину»» и пр. (Г. П. Федотов вполне серьезно предлагал подобные меры для искусственного создания «новой русской элиты», которая затем распространила бы свое культурное влияние на все общество итд.) Казалось бы, туг-то и время, чтобы интеллектуальный элемент понятия «интелли­генция» повысился в цене. Случилось обратное: чем дальше, тем больше подчерки­вается, что образованность и интеллигентность вещи разные, что можно много знать и не быть интеллигентом, и наоборот. Окончательный удар по этому интеллектуа-листическому понятию интеллигенции нанес А И. Солженицын, придумав слово без промаха: «образованщина». Конечно, для порядка образованщина противопостав­лялась истинной образованности. Но было ясно, что главный критерий здесь уже не умственный, а нравственный: коллаборационист, который несет свои умствен­ные способности на службу советской власти, — он не настоящий интеллигент.

Теперь зайдем с другой стороны — от производного слова «интеллигентный». При Тургеневе, как мы видели, оно означало лишь умственные качества — хотя бы собаки. Для Даля оно еще не существует, около 1890 г. оно ощущается как ново­модный варваризм. Слово «интеллигентный» — производное от «интеллигенция» (сперва как «умственные способности», потом как «совокупность их носителей»). Близкое слово «интеллигентский» — производное от более позднего слова «интел­лигент». Как «интеллигенция», так и «интеллигент» — слова, с самого начала не лишенные отрицательных оттенков значения: «интеллигенция» (в отличие от «лю­дей образованных») охотно понималась как «сборище недоучек», примеры тому (в том числе из Щедрина) подобраны у Виноградова. Но на производные прилага­тельные эти отрицательные оттенки переходят в разной степени.

Слово «интеллигентский» и Ушаков и академический словарь определяют «свойственный интеллигенту» с отрицательным оттенком: «о свойствах старой, бур-

жуазной интеллигенции» с ее «безволием, колебаниями, сомнениями». Слово «ин­теллигентный» и Ушаков и академический словарь определяют: «присущий интел­лигенту, интеллигенции» с положительным оттенком: «образованный, культурный». «Культурный» в свою очередь здесь явно означает не только носителя «просве­щенности, образованности, начитанности» (определение слова «культура» в ака­демическом словаре), но и «обладающий определенными навыками поведения в обществе, воспитанный» (одно из определений слова «культурный» в том же сло­варе). Антитезой к слову «интеллигентный» в современном языковом сознании будет не столько «невежда», сколько «невежа» (а к слову «интеллигент» — не «меща­нин», а «хам»). Каждый из нас ощущает разницу, например, между «интеллигент­ная внешность», «интеллигентное поведение» и «интеллигентская внешность», «ин­теллигентское поведение». При втором прилагательном как бы присутствует по­дозрение, что на самом-то деле эта внешность и это поведение напускные, а при первом прилагательном подлинные. Мне запомнился характерный случай. Лет десять назад критик Андрей Левкин напечатал в журнале «Родник» статью под заг­лавием, которое должно было быть вызывающим: «Почему я не интеллигент». В. П. Григорьев, лингвист, сказал по этому поводу: «А вот написать: «Почему я не интеллигентен» у него не хватило смелости».

Попутно посмотрим на еще одну группу мелькнувших перед нами синонимов: «просвещенность, образованность, воспитанность, культурность». Какие из них более положительно и менее положительно окрашены? «Воспитанность» — это то, что впитано человеком с младенческого возраста, «с молоком матери»: оно усвое­но внутрь прочнее и глубже всего, однако по содержанию оно наиболее просто, наиболее доступно малому ребенку: «не сморкаться в руку* заведомо входит в по­нятие «воспитанность», а «знать, что дважды два четыре» — заведомо не входит. «Об­разованность» относится к человеку, уже сформировавшемуся, форма его совер­шенствуется, корректируется внешней обработкой, приобретает требуемый образ («ображать камень» — «выделывать вещь из сырья», пишет Даль) — образ, подчас довольно сложный, но всегда благоприобретенный трудом. «Просвещенность» — тоже не врожденное, а благоприобретенное качество, свет, пришедший со сторо­ны, просквозивший и преобразовавший существо человека; здесь речь идет не о внешних, а о внутренних проявлениях образа человека, поэтому слово «просве­щенный» ощущается как более возвышенное, духовное, чем «образованный». (Сло­во «просвещенцы* менее обидно, чем «образованцы»). Наконец, «культурность», сло­во самое широкое, явным образом покрывает все три предыдущие и лишь в зависи­мости от контекста усиливает то или другое из их значений. Самым молодым и ак­тивным в этой группе слов является «культурность», самым старым и постепенно вы­ходящим из употребления — «просвещенность». Понятие о просвещенности как свойстве более внутреннем, чем образованность, и более высоком, чем простая вос­питанность, исчезает из языка. Освободившуюся нишу и занимает новое значение слова «интеллигентность»: человек интеллигентный несет в себе больше хороших качеств, чем только воспитанный, и несет их глубже, чем только образованный.

Таким образом, понятие «интеллигенции» в русском языке, в русском сознании любопытным образом эволюционирует сперва это «служба ума», потом «служба совести» и, наконец, если можно так сказать, «служба воспитанности». Это может показаться вырождением, но это не так. Службу воспитанности тоже не нужно недооценивать: у нее благородные предки. Для того, что мы называем «интелли­гентностью», «культурностью», в XVIII веке синонимом была «светскость», в сред-

ние века — «вежество», куртуазия, в древности — humanitas, причем определялась эта humanitas на первый взгляд наивно, а по сути очень глубоко? во-первь.х, это разум, а во-вторых, умение держать себя в обществе. Особенность человека — ра­зумность в отношении к природе и humanitas в отношении к обществу, т. е. осоз­нанная готовность заботиться не только о себе, но и о других. На humanitas, на искусстве достойного общения между равными держится все общество. Не случай­но потом на основе этого — в конечном счете бытового — понятия развилось та­кое возвышенное понятие, как «гуманизм».

И, заметим, именно эта черта общительности все больше выступает на первый план в развитии русского понятия «интеллигенция, интеллигентный». «Интелли­генция» в первоначальном смысле слова, как «служба ума», была обращена ко все­му миру, живому и неживому, — ко всему, что могло в нем потребовать вмешатель­ства разума. «Интеллигентность» в теперешнем смысле слова, как «служба воспи­танности», «служба общительности», проявляется только в отношениях между людь­ми, причем между людьми, сознающими себя равными («ближними», говоря по-старинному). Когда я говорю «Мой начальник — человек интеллигентный», это по­нимается однозначно: мой начальник умеет видеть во мне не только подчиненно­го, но и такого же человека, как он сам.

А «интеллигенция» в промежуточном смысле слова, «служба совести»? Она про­являет себя не в отношениях с природой и не в отношениях с равными, а в отно­шениях с высшими и низшими, с «властью» и «народом». Причем оба эти понятия, и власть, и народ, достаточно расплывчаты и неопределенны. Именно в этом смыс­ле интеллигенция является специфическим явлением русской жизни нового вре­мени. Оно настолько специфично, что западные языки не имеют для него назва­ния и в случае нужды транслитерируют русское: intelligentsia. Для интеллигенции как службы ума существуют устоявшиеся слова: intellectuals, les intellectuels. Для ин­теллигентности как умения уважительно обращаться друг с другом в обществе су­ществуют синонимы столь многочисленные, что они даже не стали терминами. Для «службы совести» — нет. (Что такое совесть и что такое честь? И то и другое определяет выбор поступка, но честь — с мыслью «что подумали бы обо мне отцы», совесть — с мыслью «что подумали бы обо мне дети»). Более того, когда европей­ские «les intellectuels* вошли недавно в русский язык как «интеллектуалы», то слово это сразу приобрело отчетливо отрицательный оттенок: «рафинированный интел­лектуал», «высоколобые интеллектуалы». Почему? Потому что в этом значении есть только ум и нет совести, западный «интеллектуал» — это специалист умственного труда и только, а русский «интеллигент» традиционного образца притязает на не­что большее.

ПРИМЕЧАНИЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ

Было два определения интеллигенции — европейское на слово intelligentsia, «слой общества, воспитанный в расчете на участие в управлении обществом, но за от­сутствием вакансий оставшийся со своим образованием не у дел», — и советское, «прослойка общества, обслуживающая господствующий класс». Первое, западное, перекликается как раз с русским ощущением, что интеллигенция прежде всего оппозиционна: когда тебе не дают места, на которое ты рассчитывал, ты, естествен­но, начинаешь дуться. Второе, наоборот, перекликается с европейским ощущени­ем, что интеллигенция (интеллектуалы) — это прежде всего носительница духов-

ных ценностей: так как власть для управления нуждается не только в полицейском, но и в духовном насилии над массами (проповедь, школа, печать), то она с готов­ностью пользуется пригодными для этого духовными ценностями из арсенала интеллигенции. «Ценность» — не абсолютная величина, это всегда ценность «для кого-то», в том числе и для власти. Разумеется, не всякая ценность, а с выбором.

В зависимости от того, насколько духовный арсенал интеллигенции отвечает этому выбору, интеллигенция (даже русская) оказывается неоднородна, многослой­на, нуждается в уточнении словоупотребления. Можем ли мы назвать интеллиген­том Льва Толстого? Чехова? Бердяева? гимназического учителя? инженера? сочи­нителя бульварных романов? С точки зрения «интеллигенция — носительница духовных ценностей» — безусловно: даже автор «Битвы русских с кабардинцами» делает свое культурное дело, приохочивая полуграмотных к чтению. А с точки зре­ния «интеллигенция — носитель оппозиционности»? Сразу ясно, что далеко не все работники умственного труда были носителями оппозиционности: вычисляя, кто из них имеет право на звание интеллигенции, нам, видимо, пришлось бы сорти­ровать их, вполне по-советски, на «консервативных», обслуживающих власть, и «прогрессивных», подрывающих ее в меру сил. Интересно, где окажется Чехов.

«Свет и свобода прежде всего», — формулировал Некрасов народное благо; «свет и свобода» были программой первых народников. Видимо, эту формулу приходится расчленить: свет обществу могут нести одни, свободу другие, а скрещение и сра­щение этих задач — действительно специфика русской социально-культурной ситуации, порожденной ускоренным развитием русского общества в последние 300 лет.

При этом заметим: «свет» — он всегда привносится со стороны. Специфики Рос­сии в этом нет. «Свет» вносился к нам болезненно, с кровью: и при Владимире, ког­да «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем», и при Петре, и при Ленине. «Внедрять просвещение с умеренностью, по возможности избегая кровопролития» — эта мрачная щедринская шутка действительно специфична именно для России. Но — пусть менее кроваво — культура привносилась со стороны и привносилась имен­но сверху не только в России, но и везде. Петровская Россия чувствовала себя куль­турной колонией Германии, а Германия культурной колонией Франции, а двумя веками раньше Франция чувствовала себя колонией ренессансной Италии, а ре-нессансная Италия — античного Рима, а Рим — завоеванной им Греции. Как потом это нововоспринятое просвещение проникало сверху вниз, это уже было делом кнута или пряника: Петр I загонял недорослей в навигацкие школы силой и штра­фами, а Александр II загонял мужиков в церковноприходские школы, суля грамот­ным укороченный срок солдатской службы.

В России передача заемной культуры от верхов к низам в средние века осуще­ствлялась духовным сословием, в XVIII веке дворянским сословием, но мы не на­зываем интеллигенцией ни духовенство, ни дворянство, потому что оба сословия занимались этим неизбежным просветительством лишь между делом, между служ­бой Богу или государю. Понятие интеллигенции появляется с буржуазной эпохой — с приходом в культуру разночинцев (не обязательно поповичей), т. е. выходцев из тех сословий, которые им самим и предстоит просвещать. Психологические кор­ни «долга интеллигенции перед народом» именно здесь: если Чехов, сын таганрог­ского лавочника, смог кончить гимназию и университет, он чувствует себя обя­занным постараться, чтобы следующее поколение лавочниковых сыновей могло быстрее и легче почувствовать себя полноценными людьми, нежели он. Если и они

будут вести себя, как он, то постепенно просвещение и чувство человеческого дос­тоинства распространится на весь народ — по трезвой чеховской прикидке, лет через двести. Оппозиция здесь ни при чем, и Чехов спокойно сотрудничает в «Новом вре­мени». А если чеховские двухсотлетние сроки оказались нереальны, то это потому, что России приходилось торопиться, нагоняя Запад, — приходилось двигаться прыж­ками через ступеньку, на каждом прыжке рискуя сорваться в революцию.

Русская интеллигенция была трансплантацией: западным интеллектуальством, пересаженным на русскую казарменную почву. Специфику русской интеллиген­ции породила специфика русской государственной власти. В отсталой России власть была нерасчлененной и аморфной, она требовала не специалистов-интел­лектуалов, а универсалов: при Петре — таких людей, как Татищев или Нартов, при большевиках — таких комиссаров, которых легко перебрасывали из ЧК в НКПС, в промежутках — николаевских и александровских генералов, которых назначали командовать финансами, и никто не удивлялся. Зеркалом такой русской власти и оказалась русская оппозиция на все руки, роль которой пришлось взять на себя интеллигенции. «Повесть об одной благополучной деревне» Б. Бахтина начинает­ся приблизительно так (цитирую по памяти): «Когда государыня Елизавета Пет­ровна отменила на Руси смертную казнь и тем положила начало русской интелли­генции…» То есть когда оппозиция государственной власти перестала физически уничтожаться и стала, худо ли, хорошо ли, скапливаться и искать себе в обществе бассейн поудобнее для такого скопления. Таким бассейном и оказался тот просве­щенный и полупросвещенный слой общества, из которого потом сложилась ин­теллигенция как специфически русское явление. Оно могло бы и не стать таким специфическим, если бы в русской социальной мелиорации была надежная сис­тема дренажа, оберегающая бассейн от переполнения, а его окрестности — от ре­волюционного потопа. Но об этом ни Елизавета Петровна, ни ее преемники по разным причинам не позаботились.

Западная государственная машина, двухпартийный парламент с узаконенной оппозицией, дошла до России только в 1905 г. До этого всякое участие образован­ного слоя общества в общественной жизни обречено было быть не интеллекту-альским, практическим, а интеллигентским, критическим, — взглядом из-за огра­ды. Критический взгляд из-за ограды — ситуация развращающая: критическое от­ношение к действительности грозит стать самоцелью. Анекдот о гимназисте, ко­торый по привычке смотрит столь же критически на карту звездного неба и воз­вращает ее с поправками, — естественное порождение русских исторических ус­ловий. Парламентская машина на Западе удобна тем, что роль оппозиции пооче­редно примеряет на себя каждая партия. В России, где власть была монопольна, оппозиционность поневоле стала постоянной ролью одного итого же обществен­ного слоя — чем-то вроде искусства для искусства. Даже если открывалась возмож­ность сотрудничества с властью, то казалось, что практической пользы в этом мень­ше, чем идейного греха — поступательства своими принципами.

Может быть, нервничанье интеллигенции о своем отрыве от народа было при­крытием стыда за свое недотягивание до Запада? Интеллигенции вообще не по­везло, ее появление совпало с буржуазной эпохой национализмов, и широта кру­гозора давалась ей с трудом. А русской интеллигенции приходилось преодолевать столько местных особенностей, что она до сих пор не чувствует себя в западном интернационале. Щедрин жестко сказал о межеумстве русского человека: в Европе ему все кажется, будто он что-то украл, а в России — будто что-то продал.

«Долг интеллигенции перед народом» своеобразно сочетался с ненавистью ин­теллигенции к мещанству. Говоря по-современному, цель жизни и цель всякой мо­рали в том, чтобы каждый человек выжил как существо и все человечество выжило как вид Интеллигенция ощущает себя теми, кто профессионально заботится, что­бы человечество выжило как вид. Противопоставляет она себя всем остальным людям — тем, кто заботится о том, чтобы выжить самому. Этих последних в XIX в. обычно называли «мещане» и относились к ним с высочайшим презрением, осо­бенно поэты. Это была часть того „самоумиления, которому интеллигенция была подвержена с самого начала. Такое отношение несправедливо: собственно, именно эти мещане являются теми людьми, заботу о благе которых берет на себя интелли­генция. Когда в басне Менения Агриппы живот, руки и ноги относятся с презрением к голове, это высмеивается; когда голова относится с презрением к животу, рукам и ногам, это тоже достойно осмеяния, однако об этом никто не написал басни.

Отстраненная от участия во власти и не удовлетворенная повседневной прак­тической работой, интеллигенция сосредоточивается на работе теоретической — на выработке национального самосознания. Самосознание, что это такое? Гегелев­ское значение, где самосознание было равнозначно реальному существованию, видимо, уже забыто. Остается самосознание как осознание своей отличности от кого-то другого. В каких масштабах? Каждый человек, самый невежественный, не спутает себя со своим соседом. В каждом хватает самосознания, чтобы дать отчет о принадлежности к такой-то семье, профессии, селу, волости. (Какое самосозна­ние было у Платона Каратаева?) Наконец, при достаточной широте кругозора, — о принадлежности ко всему обществу, в котором он живет. Можно говорить о наци­ональном самосознании, христианском самосознании, общечеловеческом само­сознании. Складывание интеллигенции совпало со складыванием национально­стей и национализмов, поэтому «Интеллигенция — носитель национального са­мосознания» мы слышим часто, а «носитель христианского самосознания» (отме­няющего нации) — почти никогда. А в нынешнем мире, расколотом и экологичес­ки опасном, давно уже стало главным «общечеловеческое».

Когда западные интеллектуалы берут на себя заботу по самосознанию обще­ства, то они вырабатывают науку социологию. Когда русские интеллигенты сосре­доточиваются на том же самом, они создают идеал и символ веры. В чем разница между интеллекту ал ьс ким и интеллигентским выражением самосознания обще­ства? Первое стремится смотреть извне системы (сколько возможно), второе — пе­реживать изнутри системы. Первое рискует превратиться в игру мнимой объек­тивностью, второе замкнуться на самоанализе и самоумилении своей «правдой». В отношениях с природой важна истина, в отношениях с обществом — правда. Одно может мешать другому, чаще — второе первому. При этом сбивающая правда мо­жет быть не только революционной («классовая наука», всем нам памятная), но и религиозной (отношение церкви к системе Коперника). «Самосознание» себя и своего общества как бы противополагается «сознанию» мира природы. Пока борь­ба с природой и познание природы были важнее, чем борьба за совершенствова­ние общества, в усилиях интеллигенции не было нужды. Сейчас, когда мир, при­рода, экология снова становятся главной заботой человечества, должно ли изме­ниться место и назначение интеллигенции? Что случится раньше: общественный ли конфликт передовых стран с третьим миром (для осмысления которого нужны интеллигенты-общественники) или экологический конфликт с природой (для понимания которого нужны интеллектуалы-специалисты)?

«Широта кругозора», сказали мы. Просвещение — абсолютно необходимая предпосылка интеллигентности. Сократ говорил «Если кто знает, что такое доб­родетель, то он и поступает добродетельно; а если он поступает иначе, из корысти ли, из страха ли, то он просто недостаточно знает, что такое добродетель». Культи­вировать совесть, нравственность, не опирающуюся на разум, а движущую челове­ком непроизвольно — опасное стремление. Что такое нравственность? Умение различать, что такое хорошо и что такое плохо. Но для кого хорошо и для кого плохо? Здесь моральному инстинкту легко ошибиться. Даже если абстрагировать­ся до предела и сказать: «хорошо все то, что помогает сохранить жизнь, во-первых, человеку как существу и, во-вторых, человечеству как виду», то и здесь между эти­ми целями «во-первых» и «во-вторых» возможны столкновения; в точках таких стол­кновений и разыгрываются обычно все сюжеты литературных и жизненных тра­гедий. Интеллигенции следует помнить об этимологии собственного названия.

Русское общество медленно и с трудом, но все же демократизируется. Отноше­ния к вышестоящим и нижестоящим, к власти и народу отступают на второй план перед отношениями к равным. Не нужно бороться за правду, достаточно говорить правду. Не нужно убеждать хорошо работать, а нужно показывать пример хоро­шей работы на своем месте. Это уже не интеллигентское, это интеллектуальское поведение. Мы видели, как критерий классической эпохи, совесть, уступает место двум другим, старому и новому: с одной стороны, это просвещенность, с другой стороны, это интеллигентность как умение чувствовать в ближнем равного и от­носиться к нему с уважением. Лишь бы понятие «интеллигент» не самоотождестви­лось, расплываясь, с понятием «просто хороший человек». (Почему уже неудобно сказать «я интеллигент»? Потому что это все равно что сказать «я хороший чело­век».) Самоумиление опасно.

ОБЯЗАННОСТЬ ПОНИМАТЬ («Путь к независимости и права личности* — дискуссия в журнале «Дружба народов*)

Я — человек. Считается, что уже поэтому я — личность. Если я — личность, то ка­кие я чувствую за собой права? Никаких. Я не сам себя создал, и Господь Бог не трудился надо мной, как над Адамом. Меня создало общество — пусть даже это были только два человека из общества, отец и мать. Зачем меня создало общество? Что­бы посмотреть, что из меня получится. Если то, что ему на пользу — хорошо, пусть я продолжаю существовать. Если нет — тогда в переплавку, в большую ложку Пуго­вичника из «Пер Понта».

Почему я не чувствую за собой права на существование? Потому что мне доста­точно представить себя на необитаемом острове — в одиночку, как самодовлею^ щую личность. Выживу ли я? От силы два-три дня. Голод, холод хищные звери, ядо­витые травы — нет, единственное мое заведомое личное право — умирать с голо­ду. Все остальные права — дареные. (Триста лет назад когда общество еще не было таким дифференцированным, может быть, выжил бы. И Дефо написал бы с меня «Робинзона Крузо», изрядно идеализировав. Но времена робинзонов, которые буд­то бы сами творят цивилизацию (а не она — их), давно прошли. Кстати, Робинзон с Пятницей — кто они были: нация? народ? этнос? с этническим большинством и этническим меньшинством?)

Есть марксистское положение: личность — это точка пересечения обществен­ных отношений. Когда я говорил вслух, что ощущаю себя именно так, то даже в самые догматические времена собеседники смотрели на меня как на ненормаль­ного. А я говорил правду. Я зримо вижу черное ночное небо, по которому, как про­жекторные лучи, движутся светлые спицы социальных отношений. Вот несколько лучей скрестились — это возникла личность, может быть — я. Вот они разошлись — и меня больше нет.

Что я делаю там, в той точке, где скрещиваются лучи? То, что делает переключа­тель на стыке проводов. Вот откуда-то (от единомышленника к единомышленни­ку) послана научная концепция — протянулось социальное отношение. Вот между какими-то единомышленниками протянулась другая, третья, десятая. Они пересек­лись на мне: я с ними познакомился. Я согласовываю в них то, что можно согласо­вать, выделяю более приемлемое и менее приемлемое, меняю то, что нуждается в замене, добавляю то, что мой опыт социальных отношений мне дал, а моим пред­шественникам не мог дать; наконец, подчеркиваю те вопросы, на которые я так и не нашел удовлетворительного ответа. Это мое так называемое «научное творче­ство». (Я филолог — я приучен ссылаться на источники всего, что есть во мне.) Появляется новая концепция, новое социальное отношение, луч, который начи­нает шарить по небу и искать единомышленников. Это моя так называемая «писа­тельская и преподавательская деятельность».

Где здесь место для прав личности? Я его не вижу. Вижу не права, а только обя­занность, и притом одну: понимать. Человек — это орган понимания в системе при­роды. Если я не могу или не хочу понимать те социальные отношения, которые скрещиваются во мне, чтобы я их передал дальше, переработав или не перерабо­тав, то грош мне цена, и чем скорее расформируют мою так называемую личность, тем лучше. Впрочем, пожалуй, одно право за собой я чувствую: право на информа­цию. Если вместо десяти научных концепций во мне перекрестятся пять, а осталь­ные будут перекрыты, то результат будет гораздо хуже (для общества же). Вероят­но, общество само этого почему-либо хотело; но это не отменяет моего права ис­кать как можно более полной информации.

Я уже три раза употребил слово «единомышленник». Это очень ответственное слово, от его понимания зависит все лучшее и все худшее в том вопросе, который перед нами. Поэтому задержимся.

Человек одинок. Личность от личности отгорожена стенами взаимонепонима­ния такой толщины (или провалами такой глубины), что любые национальные или классовые барьеры по сравнению с этим — пустячная мелочь. Но именно поэтому люди с таким навязчивым пристрастием останавливают внимание на этой пустяч­ной мелочи. Каждому хочется почувствовать себя ближе к соседу — и каждому ка­жется, что для этого лучшее средство отмежеваться от другого соседа. Когда двое считают, что любят друг друга, они не только смотрят друг на друга, они еще сле­дят, чтобы партнер не смотрел ни на кого другого (а если смотрел бы, то только с мыслью «а моя (мой) все-таки лучше»). Семья, дружеский круг, дворовая компания, рабочий коллектив, жители одной деревни, люди одних занятий или одного дос­татка, носители одного языка, верующие одной веры, граждане одного государ­ства — разве не одинаково работает этот психологический механизм? Всюду смысл один: «Самые лучшие это мы». Еще Владимир Соловьев (и, наверное, не он первый) определил патриотизм как национальный эгоизм.

Ради иллюзии взаимопонимания мы изо всех сил крепим реальность взаимо­непонимания — как будто она и так не крепка сверх моготы! При этом чем шире охват новой сверхкитайской стены, тем легче достигается цель. Иллюзия едино­мыслия в семье или в дружбе просуществует не очень долго — на каждом шагу она будет спотыкаться о самые бытовые факты. А вот иллюзия классового единомыс­лия или национального единомыслия — какие триумфы они справляли хотя бы за последние два столетия! При этом природа не терпит пустоты: стоило увянуть мифу классовому, как мгновенно расцветает миф националистический. Я чувствую угры­зения совести, когда пишу об этом. По паспорту я русский, а по прописке москвич, поэтому я — «этническое большинство», мне легко из прекрасного далека учить взаимопониманию тех, кто не знает, завтра или послезавтра настигнет их очеред­ная ночь длинных ножей. Простите меня, читающие.

У личности нет прав — во всяком случае, тех, о которых кричат при постройке новых взаимоотношений. У личности есть обязанность — понимать. Прежде все­го понимать своего ближнего. Разбирать по камушку ту толщу, которая разделяет нас каждого с каждым. Это работа трудная, долгая и — что горше всего — никогда не достигающая конца. «Это стихотворение хорошее». — «Нет, плохое». — «Хоро­шее потому-то, потому-то и потому-то». (Читатель, а вы всегда сможете назвать эти «потому-то»?) — «Нет, потому что…» итд Наступает момент, когда после всех «по­тому что» приходится сказать: «Оно больше похоже на Суркова, чем на Мандель­штама, а я больше люблю Мандельштама». — «А я наоборот». И на этом спору ко­нец: все доказуемое доказано, мы дошли до недоказуемых постулатов вкуса. Стали собеседники единомышленниками? Нет. А стали лучше понимать друг друга? Ду­маю, что да. Потому что начали — и, что очень важно, кончили — спор именно там, где это возможно. (Читатель, согласитесь, что чаще всего мы начинаем спор именно с того рубежа, где пора его прекращать. А ведь до этого рубежа нужно сперва дойти.) Я нарочно взял для примера спор о вкусе, потому что он безобиднее. Но совершенно таков же будет и спор о вере. Кончится он всегда недоказуемыми по­стулатами: «Верю, ибо верю». А что постулаты всех вер для нас, людей, равноправ­ны — нам давно сказала притча Натана Мудрого.

Если такие споры никогда или почти никогда не приводят к полному едино­мыслию, то зачем они нужны? Затем, что они учат нас понимать язык друг друга. Сколько личностей, столько и языков, хотя слова в них сплошь и рядом одни и те же. Разбирая толстую стену взаимопонимания по камушку с двух сторон, мы учим­ся понимать язык соседа — говорить и думать, как он. Чувство собственного дос­тоинства начинается тогда, когда ты растворяешься в другом, не боясь утратить собственную «самость». Почему Рим победил Грецию, хотя греческая культура была выше? Один историк отвечает потому что римляне не гнушались учиться гречес­кому языку, а греки латинскому — гнушались. Поэтому при переговорах римляне понимали греков без переводчика, а греки римлян — только с переводчиком. Что из этого вышло, мы знаем.

Сколько у вас бывает разговоров в день — хотя бы мимоходных, пятиминут­ных? Пятьдесят, сто? Ведите их всякий рао так, будто собеседник — неведомая душа, которую еще нужно понять. Ведь даже ваша жена сегодня не такая, как вчера. И тогда разговоры с людьми действительно других языков, вер и наций станут для вас воз­можнее и успешнее.

И последнее: чтобы научиться понимать, каждый должен говорить только за себя, а не от чьего-либо общего лица. Когда в гражданскую войну к коктебельско-

му дому Максимилиана Волошина подходила толпа, то он выходил навстречу один и говорил: «Пусть говорит кто-нибудь один — со многими я не могу». И разговор кончался мирно.

Нас очень долго учили бороться за что-то: где-то скрыто готовое общее счастье, но его сторожит враг, — одолеем его, и откроется рай. Это длилось не семьдесят лет, а несколько тысячелетий. Образ врага хорошо сплачивал отдельные народы и без­надежно раскалывал цельное человечество. Теперь мы дожили до времени, когда всем уже, кажется, ясно: нужно не бороться, а делать общее дело — человеческую цивили­зацию: иначе мы не выживем. А для этого нужно понимать друг друга.

Я написал только о том, что доступно каждому. А что должно делать государ­ство, чтобы всем при этом стало легче, я не знаю. Я не государственный человек.

ФИЛОЛОГИЯ КАК НРАВСТВЕННОСТЬ (дискуссия в журнале «Литературное обозрение*. Эту заметку не хотели печатать, но оказалось, что именно ее выбрал для официального обличения М. Б. Храпченко, — пришлось напечатать)

Филология — наука понимания. Слово это древнее, но понятие — новое. В совре­менном значении оно возникает в XVI—XVIII вв. Это время, когда складывалась основа мышления современных гуманитарных наук — историзм. Классическая филология началась тогда, когда человек почувствовал историческую дистанцию между собою и предметом своего интереса — античностью. Средневековье тоже знало, любило и ценило античность, но оно представляло ее целиком по собствен­ному образу и подобию: Энея — рыцарем, а Сократа — профессором. Возрожде­ние почувствовало, что здесь что-то не так, что для правильного представления об античности недостаточно привычных образов, а нужны и непривычные знания. Эти знания и стала давать наука филология. А за классической филологией после­довали романская, германская, славянская; за филологическим подходом к древ­ности и средневековью — филологический подход к культуре самого недавнего времени; и все это оттого, что с убыстряющимся ходом истории мы все больше вынуждены признавать близкое по времени далеким по духу.

Признание это дается нелегко. Мышление наше эгоцентрично, в людях других эпох мы легко видим то, что похоже на нас, и неохотно замечаем то, что на нас не похоже. Гуманизм многих веков сходился на том, что человек есть мера всех ве­щей, но когда он начинал прилагать эту меру к вещам, то оказывалось, что мера эта сделана совсем не по человеку вообще, а то по афинскому гражданину, то по ренессансному аристократу, то по новоевропейскому профессору. Гуманизм мно­гих веков говорил о вечных ценностях, но для каждой эпохи эти вечные ценности оказывались лишь временными ценностями прошлых эпох, урезанными приме­нительно к ценностям собственной эпохи. Урезывание такого рода — дело неслож­ное: чтобы наслаждаться Эсхилом и Тютчевым, нет надобности помнить все вре­мя, что Эсхил был рабовладелец, а Тютчев — монархист. Но ведь наслаждение и понимание — вещи разные. Вечных ценностей нет, есть только временные, поэто­му постигать их непосредственно нельзя (иначе как в порядке самообмана), а мож­но, лишь преодолев историческую дистанцию; и наводить бинокль нашего знания на нужную дистанцию учит нас филология.

Филология приближает к нам прошлое тем, что отдаляет нас от него, — учит видеть то великое несходство, на фоне которого дороже и ценнее самое малое сход­ство. Рядовой читатель вправе относиться к литературным героям «как к живым людям»; филолог этого права не имеет, он обязан разложить такое отношение на составные части — на отношение автора к герою и наше к автору. Говорят, что расстояние между Гаевым и Чеховым можно уловить интуитивно, чутким слухом (я в этом не уверен). Но чтобы уловить расстояние между Чеховым и нами, чутко­го слуха уже заведомо недостаточно. Потому что здесь нужно уметь слышать не только Чехова, но и себя — одинаково со стороны и одинаково критически.

Филология трудна не тем, что она требует изучать чужие системы ценностей, а тем, что она велит нам откладывать на время в сторону свою собственную систему ценностей. Прочитать все книги, которые читал Пушкин, трудно, но возможно. А вот забыть (хотя бы на время) все книги, которых Пушкин не читал, а мы читали, гораздо труднее. Когда мы берем в руки книгу классика, то избегаем задавать себе простейший вопрос: для кого она написана? — потому что знаем простейший от­вет на него: не для нас. Неизвестно, как Гораций представлял себе тех, кто будет читать его через столетия, но заведомо ясно, что не нас с вами. Есть люди, кото­рым неприятно читать, неприятно даже видеть опубликованными письма Пушки­на, Чехова или Маяковского: «ведь они адресованы не мне». Вот такое же ощуще­ние нравственной неловкости, собственной неуместной навязчивости должно быть у филолога, когда он раскрывает «Евгения Онегина», «Вишневый сад» или «Облако в штанах». Искупить эту навязчивость можно только отречением от себя и раство­рением в своем высоком собеседнике.

Филология начинается с недоверия к слову. Доверяем мы только словам своего личного языка, а слова чужого языка прежде всего испытываем, точно ли и как соответствуют они нашим. Если мы упускаем это из виду, если мы принимаем пре­зумпцию взаимопонимания между писателем и читателем, мы тешим себя самоус­покоительной выдумкой. Книги отвечают нам не на те вопросы, которые задавал себе писатель, а на те, которые в состоянии задать себе мы, а это часто очень раз­ные вещи. Книги окружают нас, как зеркала, в которых мы видим только собствен­ное отражение; если оно не всюду одинаково, то это потому, что все эти зеркала кривые, каждое по-своему. Филология занимается именно строением этих зеркал — не изображениями в них, а материалом их, формой их и законами словесной оп­тики, действующими в них. Это позволяет ей долгим окольным путем представить себе и лицо зеркальных дел мастера, и собственное наше лицо — настоящее, неис-кривленное. Если же смотреть только на изображение («идти по ту сторону слова», как предлагают некоторые), то следует знать заранее, что найдем мы там только самих себя.

За преобладание в филологии спорят лингвистика и литературоведение, при­чем лингвистика ведет наступательные бои, а литературоведение оборонительные (или, скорее, отвлекающие). Думается, что это не случайно. Филология началась с изучения мертвых языков. Все мы знаем, что такое мертвые языки, но редко дума­ем, что есть еще и мертвые литературы, и даже на живых языках. Даже читая лите­ратуру XIX века, мы вынуждены мысленно переводить ее на язык наших понятий. Язык в самом широком смысле: лексическом (каждый держал в руках «Словарь язы­ка Пушкина»), стилистическом (такой словарь уже начат для поэзии XX в.). образ­ном (на основе частотного тезауруса: такие словари уже есть для нескольких по­этов), идейном (это самая далекая и важная цель, но и к ней сделаны подступы).

Только когда мы сможем опираться на подготовительные работы такого рода, мы сможем среди умножающейся массы интерпретаций монолога Гамлета или моно­лога Гаева выделить хотя бы те, которые возможны для эпохи Шекспира или Че­хова. Это не укор остальным интерпретациям, это лишь уточнение рубежа между творчеством писателей и сотворчеством их читателей и исследователей.

И еще одно есть преимущество у лингвистической школы перед литературо­ведческой. В лингвистике нет оценочного подхода: лингвист различает слова скло­няемые и спрягаемые, книжные и просторечные, устарелые и диалектные, но не различает слова хорошие и плохие. Литературовед наоборот, явно или тайно стре­мится прежде всего отделить хорошие произведения от плохих и сосредоточить внимание на хороших. «Филология» значит «любовь к слову»: у литературоведа та­кая любовь выборочней и пристрастнее. От пристрастной любви страдают и лю­бимцы и нелюбимцы. Как охотно мы воздаем лично Грибоедову и Чехову те поче­сти, которые должны были бы разделить с ними Шаховской и Потапенко! Было сказано, что в картинах Рубенса мы ценим не только его труды, но и труды всех тех бесчисленных художников, которые не вышли в Рубенсы. Помнить об этом — нравственный долг каждого, а филолога — в первую очередь.

Ю. М. Лотман сказал-, филология нравственна, потому что учит нас не соблаз­няться легкими путями мысли. Я бы добавил: нравственны в филологии не только ее путь, но и ее цель: она отучает человека от духовного эгоцентризма. (Вероятно, все искусства учат человека самоутверждаться, а все науки — не заноситься.) Каж­дая культура строит свое настоящее из кирпичей прошлого, каждая эпоха склонна думать, будто прошлое только о том и заботилось, чтобы именно для нее постав­лять кирпичи. Постройки такого рода часто разваливаются: старые кирпичи вы­держивают не всякое новое применение. Филология состоит на такой стройке чем-то вроде ОТК, проверяющего правильное использование материала. Филология изучает эгоцентризмы чужих культур, и это велит ей не поддаваться своему соб­ственному думать не о том, как создавались будто бы для нас культуры прошлого, а о том, как мы сами должны создавать новую культуру.

ПРИМЕЧАНИЕ ПСЕВДОФИЛОСОФСКОЕ (из дискуссии на тему «Философия филологии»)

Прежде всего, мне кажется, что формулировка общей темы парадоксальна. (Мо­жет быть, так и нужно.) Филология — это наука. А философия и наука — вещи вза­имодополняющие, но несовместимые. Философия — это творчество, а наука — исследование. Цель творчества — преобразовать свой объект, цель исследования — оставить его неприкасаемым. И то и другое, конечно, одинаково недостижимо, но эти недостижимые идеалы диаметрально противоположны.

Философия филологию может только разъедать с тыла. Точно так же, впрочем, как и филология философию. Тот тыловой участок, с которого филология разъе­дает философию, хорошо известен: это история философии, глубоко филологи­ческая дисциплина. Не случайно оригинальные философы относятся к истории философии с нарастающей нервностью, потому что на ее фоне любые притяза­ния на оригинальность сразу выцветают. Поэтому естественно, что и философия ищет для себя в тылу науки такой же надежный плацдарм. Он и называется «фило­софия филологии», «философия астрономии» и т. д., по числу наук Располагая таки-

ми позициями, философия и филология могут сплетаться садомазохистским клуб­ком сколь угодно долго. Очень хорошо — лишь бы на пользу.

Есть предположение, что филология не просто наука, а особенная наука, пото­му что предполагает некоторое интимное отношение между исследователем и его объектом. Об этом очень хорошо писал С. С. Аверинцев. Я думаю, что это не так Конечно, интимное отношение между исследователем и его объектом есть всегда: зоолог относится к своим лягушкам и червякам интимнее, чем мы. Вот с такой же интимностью и филолог относится к Данту или Дельвигу, но не более того. Самый повседневный опыт нам говорит, что между мною и самым интимным моим дру­гом лежит бесконечная толща взаимонепонимания; можем ли мы после этого счи­тать, что мы понимаем Пушкина? Говорят, между филологом и его объектом про­исходит диалог это значит, один собеседник молчит, а другой сочиняет его отве­ты на свои вопросы. На каком основании он их сочиняет? — вот в чем должен он дать отчет, если он человек науки.

Филология — это «любовь к слову». Что такое слово? Мертвый знак живых явле­ний. А явления эти располагаются вокруг слова расходящимися кругами, включа­ющими и биографию писавшего, и быт, и систему идей эпохи — все, что входит в понятие «культура». Каждый исследователь выбирает то направление, которое его интересует. Но вначале он должен правильно понять слово: «в таком-то написа­нии, в таком-то сочетании, в таком-то жанре (оды или полицейского протокола), в такой-то стилистической традиции это слово с наибольшей вероятностью зна­чит то-то, с меньшей — то-то, с еще меньшей — то-то, итд» А эту наибольшую или наименьшую вероятность мы устанавливаем, подсчитав все контексты употребле­ния слова в памятниках данной чужой культуры. С чего начинается дешифровка текстов на мертвых языках? С того, что Шампольон подсчитывает, как часто встре­чается каждый знак, и в каких сочетаниях, и в каких сочетаниях сочетаний. С это­го начинается и филология, поскольку она хочет быть наукой. В этом фундаменте филологических исследований, как мы знаем, сделано пока ничтожно мало. По­этому жаловаться на «исчерпанность филологической концепции слова» никак нельзя. Жаловаться нужно на то, что практическое развертывание филологической концепции слова еще не начиналось. Когда оно произойдет, тогда мы и увидим, на что способна и на что неспособна филология.

В частности, «способна ли филология производить новые смыслы, новое зна­ние или только устанавливать уже существующие смыслы текстов»? Ровно в такой же степени, как всякая наука. Планета Нептун существовала и без Леверье, Леверье ее только открыл: было ли это установлением уже существующего или производ­ством нового знания? Семантика пропусков ударения в 4-ст. ямбе Андрея Белого существовала, хотя он сам себе не отдавал в ней отчета; ее открыл Тарановский — было ли это установлением существующего или производством нового? Новое знание и новые смыслы — разные вещи. Новое знание — область исследователь­ская, этим занимается наука; новые смыслы — область творческая, этим занимает­ся критика. Это критика вычитывает из Шекспира то проблемы нравственные, то проблемы социальные, то проблемы психоаналитические, а то вовсе выбрасывает его за борт, как Лев Толстой. Наука рядом с нею лишь дает отчет, какие из этих смыслов вычитываются из Шекспира с большей, меньшей и наименьшей вероят­ностью. Такая охрана памятников старины — тоже нужная вещь. Понятно, при этом критика как область творческая работает в задушевном альянсе с философией, а

наука держится на дистанции и только следит, чтобы они не применяли неевкли­довы методы к таким словесным объектам, для которых достаточно евклидовых.

Творческий деятель стремится к самоутверждению, исследователь — к самоот­рицанию. Мне лично ближе второе: мне кажется, что в самоутверждении нуждает­ся только то, что его не стоит. Творчество необходимо человечеству, но при пол­ной свободе оно просто неинтересно. В материальном творчестве нужное сопро­тивление материала обеспечивает сама природа, а законы ее формулирует наука естествознание. В духовном творчестве эти рамки для свободы полагает культура, а обычаи ее формулирует наука филология. Диалог между творческим и исследо­вательским началом в культуре всегда полезен. (Конечно, — как всегда — диалог с предпосылкой полного взаимонепонимания.) По-видимому, таков и диалог меж­ду философией и филологией. Пусть они занимаются взаимопоеданием, только так, чтобы это не отвлекало их от их основных задач: для творчества — усложнять картину мира, для науки — упрощать ее.

ПРОШЛОЕ ДЛЯ БУДУЩЕГО (для журнала *Наше наследие»)

Прошедшее нужно знать не потому, что оно прошло, а потому, что, уходя, не умело убрать своих последствий.

В. О. Ключевский

Словосочетание «Наше наследие» означает «наследие, полученное нами от пред­ков» и — «наследие, оставляемое нами потомкам». Первое значение — в сознании у всех, второе вспоминается реже. На то есть свои причины.

Спрос на старину — это прежде всего отшатывание от настоящего. Опыт семи­десяти советских лет привел к кризису, получилось очевидным образом не то, что было задумано. Первая естественная реакция на этот результат — осадить назад, вернуться к истокам, все начать заново. Как начать заново — никто не знает, толь­ко спорят Но что такое осадить назад, очень хорошо представляют все: техника таких попятных движений давно отработана русской историей.

На протяжении нескольких поколений нам изображали наше отечество по клас­сической формуле графа Бенкендорфа (только без ссылок на источник): прошлое России исключительно, настоящее — великолепно, будущее — неописуемо. В том, что касается настоящего и будущего, доверие к этой формуле сильно поколеба­лось. Зато в том, что касается прошлого, оно едва ли не укрепилось — как бы в по­рядке компенсации. Нашему естественному сыновнему уважению к прошлому ве­лено обратиться в умиленное обожание. А это вредно. Далеко не все в прошлом было исключительно, не все заслуживает поклонения, не все необходимо для бу­дущего, о котором как-никак приходится заботиться.

У Пушкина есть черновой набросок, ставший одной из самых расхожих цитат: Два чувства дивно близки нам, В них обретает сердце пищу —Любовь к родному пепелищу: Любовь к отеческим гробам. [На них основано от века, По воле Бога са­мого, Самостоянье человека, Залог величия его.] Животворящая святыня! Земля была б без них мертва, Как… пустыня И как алтарь без божества. При этом почему-то охотнее всего цитируется среднее четверостишие, зачеркнутое самим

Пушкиным, — вероятно, цитирующим льстят слова «самостоянье» и «величие». Не знаю, задумываются ли они, хорошо ли знал сам Александр Сергеевич, где погре­бен «отеческий гроб» его родного деда Льва Александровича Пушкина, и если знал, то часто ли навещал могилу.

Культ «нашего наследия» становится составной частью современной массовой культуры. Исторические романы пользуются небывалым спросом. В. Пикуль въе­хал в беллетристику на белом коне. Десять с лишним лет назад была элитарная Ты­няновская конференция в Резекне, местный книжный магазин предложил ей все свое самое лучшее, в том числе последний роман Пикуля, и он был расхватан мгно­венно. («Чтобы дарить вместо взяток», смущенно объясняли купившие.) Сам Пи­куль честно сказал в каком-то интервью: люди читают меня, потому что плохо зна­ют русскую историю. Он был прав: лучше пусть читатель узнает о князе Потемки­не из Пикуля, чем из школьного учебника, где (боюсь) о нем вообще не упомянуто. Массовая культура — это все-таки лучше, чем массовое бескультурье.

В Москве перекрасили старый Арбат под внешность 1900 года. Реставрации не получилось: в новом московском контексте вместо старой улицы появилась очень новая улица со своей внешностью и своим бытом — весьма специфическим и весь­ма органичным, как знает каждый москвич. В Москве этот Арбат останется выра­зительным образчиком советской культуры 1980-х гг. Потом заново выстроили храм Христа Спасителя — здание, которое лучшие художественные критики счи­тали позором московской архитектуры. Получилась такая же картонная имитация, как новый старый Арбат, только вдесятеро дороже. Теперь призывают заново по­строить Сухареву башню. Я бы лучше предложил поставить на Сухаревской пло­щади памятник Сухаревой башне — насколько мне известно, памятников памят­никам в мировой истории еще не было, так что это, помимо дани уважения к ста­рине, может оказаться еще и любопытной зодческой задачей.

Не стоит забывать, что та старина, которой мы сегодня кланяемся, сама по себе сложилась достаточно случайно и в свое время была новаторством или эклекти­кой, раздражавшей, вероятно, многих. Попробуем представить, что было бы, если бы в XVIII веке Баженов реализовал свой проект перестройки Кремля — со сносом москворецкой стены, с парадным, во всю ширь, спуском к Москве-реке итд? В цент­ре Москвы появилось бы нечто совсем не похожее на то, что мы видим сегодня, но мы умилялись бы этому точно так же, как сейчас — существующим стенам и баш­ням, ибо они освящены стариной. Не исключено, что когда-нибудь те наши по­стройки, которым сейчас принято ужасаться, тоже станут высоко ценимыми па­мятниками прошлого.

Историки античности знают когда Афины были сожжены персами, то афиня­не не захотели реставрировать свои старые храмы, свезли их камни для укрепле­ния крепостных стен, а на освободившемся месте стали строить Парфенон, кото­рый, вероятно, казался их старикам отвратительным модерном. Греческая эпиг­рамма, которой мы любуемся, для самих греков была литературным ширпотребом, а греческие кувшины и блюдца, осколки которых мы храним под небьющимися стеклами, — ширпотребом керамическим. Жанр романа, без которого мы не мо­жем вообразить литературу, родился в античности как простонародное чтиво, и ни один уважающий себя античный критик даже не упоминает о нем. Массовая культура нимало не заслуживает пренебрежительного отношения. Как она прелом­ляет стихийную общественную потребность «осадить назад» — это тема для ис­следований, которые многое откроют потомкам в нашей современности.

Но сейчас наша массовая культура — явление неуправляемое и непредсказуе­мое (хотя она вполне поддается управлению, и на Западе это хорошо знают). Как сквозь нее профильтруется культура прошлого, чтобы влиться в культуру будуще­го, — это вопрос без ответа. Подумаем лучше о том, как должна относиться к «на­шему наследию» обычная культура (именующая себя иногда «высокой»), заинте­ресованная не только в том, чтобы воспроизводить самое себя, но и в том, чтобы порождать новое — то, что нужно будет завтрашнему дню.

Какова будет эта культура завтрашнего дня, я знаю не больше всякого друго­го, — могу лишь гадать. Самыми несомненными ее особенностями покамест ка­жутся две: она будет эклектична и плюралистична.

Эклектична она будет потому, что эклектична всякая культура: только издали эпоха Эсхила или Пушкина кажется цельной и единой. Если бы нас перенесло в их мир и мы бы увидели его изнутри, у нас бы запестрело в глазах: так трудно было бы отличить «самое главное» от пережитков прошлого и ростков нового. В наше вре­мя история движется все быстрей, и наследие прежних эпох напластовывается друг на друга самым причудливым образом. Купола XVII века, колонны XVIII века, до­ходные глыбы XIX века, сталинское барокко XX века смешиваются в панораме Москвы. Чтобы разобраться в этом и отделить перспективное от пригодного толь­ко для музеев (этих кладбищ культуры, как называл их Флоренский), нужно разор­вать былые органические связи там, где они еще не разорвались сами собой, и рассортировать полученные элементы, глядя не на то, «откуда они», а на то, «для чего они». Так Бахтин во всяком слове видел прежде всего «чужое слово», бывшее в употреблении, захватанное руками и устами прежних его носителей; учитывать эти прежние употребления, чтобы они не мешали новым, конечно, необходимо, но чем меньше мы будем отвлекаться на них, тем лучше.

«Эклектика» долго была и остается бранным словом. Ей противопоставляются цельность, органичность и другие хорошие понятия. Но достаточно непредубеж­денного взгляда, чтобы увидеть: цельность, органичность и пр. мы видим, лишь на­рочно закрывая глаза на какие-то стороны предмета. Мы любим Тютчева, не ду­мая, что он был монархист, и любим Эсхила, не думая, что он был рабовладелец. Последовательные большевики отвергали Толстого за то, что он был толстовец, и Чехова за то, что он не имел революционного мировоззрения, — разве мы не ста­ли богаче, научившись смотреть на Толстого и Чехова не с баррикадной близости, а так, как смотрим на Эсхила и Тютчева? Борис Пастернак не мог принять эйзен-штейновского «Грозного», чувствуя в его кадрах сталинский заказ, — разве нам не легче оттого, что мы можем отвлечься от этого ощущения? Песня может быть враж­дебной и вредной от того, о чем в ней поется; но если песня сложена так, что она запоминается с первого раза, то это хорошая песня (скажет всякий фольклорист). Уже здесь, внутри творчества одного автора, в границах одного произведения, мы отбираем то, что включаем в поле своего эстетического восприятия и что оставля­ем вне его. «Отбираем» — по-гречески это тот самый глагол, от которого образо­вано слово «эклектика».

Для нескольких поколений Фет и Некрасов, Пушкин и Некрасов были фигура­ми взаимоисключающими: кто любил одного, не мог любить другого. Теперь они мирно стоят рядом, под одним переплетом. Как происходит это стирание проти­воречий, этот переход от взгляда изнутри к взгляду издали? Мы не можем это опи­сать: это дело социологической поэтики, а она у нас так замордована эпохой со­циалистического реализма, что не скоро оправится. Но этот «хрестоматийный

глянец» — благое дело, несмотря на всю иронию Маяковского, сказавшего эти слова. Культура — это наука человеческого взаимопонимания: общепризнанный культур­ный пантеон, канон классиков, антологии образцов, обрастающие комментария­ми и комментариями к комментариям (как в Китае, как в Греции), — это почва для такого комментария.

Но этот общепризнанный и общеизученный канон классиков лишь фундамент взаимопонимания, на котором возводится надстройка индивидуальных вкусов. На эклектике общей культуры зиждется плюрализм личных предпочтений. От куль­турного человека можно требовать, чтобы он знал всю классику, но нельзя — что­бы он всю ее любил. Каждый выбирает то, что ближе его душевному складу. Это и называется «вкус»: в XVIII веке это было едва ли не центральное понятие эстетики, сейчас оно ютится где-то на ее окраине. Вкус индивидуален, потому что он склады­вается из напластований личного эстетического опыта, от первых младенческих впечатлений, а состав и последовательность таких напластований неповторимы.

Хочется верить, что культура будущего возродит важность понятия «вкус» и вы­работает средства для его развития применительно к душевному складу каждого человека. Многие, наверное, знали старых библиотекарш, которые после несколь­ких встреч с читателем уже умели на его расплывчатое «мне бы чего-нибудь поин­тереснее…» предложить ему именно такую книгу, которая была бы ему интересна и в то же время продвигала бы его вкус, подталкивала бы интерес немножко дальше. Сколько читателей, столько и путей от книги к книге — от букварных лет до глубо­кой старости. Это как бы сплетение лестниц, по книжкам, как по ступенькам, веду­щих выше и выше: они сбегаются к лестничным площадкам и разбегаются от них вновь, и в этом высотном лабиринте каждый нащупывает для себя ту последователь­ность пролетов, которая для него естественнее и легче. Хорошо, кому поможет в этих поисках старая библиотекарша или старая учительница, имеющая к этому талант от бога. Но талант редок, поддержать или заменить его должна наука, называемая «психология чтения», а она у нас с рубакинских времен давно заглохла.

Говоря о высотном лабиринте выработки культурных вкусов, подчеркнем еще одно: путь по нему бесконечен, нет такой ступеньки, на которой можно было бы остановиться с гордым чувством, что она последняя и выше ничего нет. Это важ­но, потому что советская школа семьдесят лет исходила из противоположного: под­носила учащимся только бесспорные истины. Они менялись, но всегда оставались истинами в последней инстанции — будь то в физике или истории, в математике или литературе. Школа изо всех сил вбивала в молодых людей представление, что культура — это не процесс, а готовый результат, сумма каких-то достижений, ве­нец которых — марксизм. А когда человек с таким убеждением останавливается на любой ступеньке и гордо смотрит сверху вниз, то это уже становится обществен­ным бедствием: ему ничего не докажешь, он сам всякому прикажет. Подчеркиваю, на любой ступеньке: застынет ли человек в своем развитии на Агате Кристи, или на Тургеневе, или на Джойсе, это все равно. Такая школа была порождением свое­го общества. Старая гимназия готовила питомцев к университету, а затем к служеб­ной карьере, новая готовила (и готовит) их неизвестно, для чего. Наше хозяйство никогда не знало, сколько каких ученых сил ему нужно сию минуту, а подавно че­рез десять лет. Какая может быть полнота раскрытия индивидуальных вкусов и склонностей выпускника, который будет брошен общественной необходимостью неведомо куда? В бенкендорфовские времена Нестор Кукольник со скромной гор­достью говорил: «Прикажут — буду акушером». Было время, когда с таким акушер-

ским энтузиазмом можно было чего-то достичь даже в культуре; но оно давно про­шло, а школа (и не только школа) этого не заметила.

Почему именно сейчас так остро стоит вопрос об освоении прошлого, о при­общении к культуре? потому что наше общество выходит, по-видимому, на полосу большого культурного перелома. Распространение образования (т. е. знакомства с прошлым, своим и чужим), развитие культуры — процесс неравномерный. В нем чередуются периоды, которые можно условно назвать «распространение вширь» и «распространение вглубь». «Распространение вширь» — это значит культура за­хватывает новый слой общества, распространяется в нем быстро, но поверхностно, в упрощенных формах, в элементарных проявлениях — как общее знакомство, а не внутреннее усвоение, как заученная норма, а не внутреннее преобразование. «Распространение вглубь» — это значит, круг носителей культуры остается тот же, заметно не расширяясь, но знакомство с культурой становится более глубоким, усвоение ее более творческим, формы ее проявления более сложными.

XVIII век был веком движения культуры вширь — среди невежественного дво­рянства. Начало XIX века было временем движения этой дворянской культуры вглубь — от поверхностного ознакомления с европейской цивилизацией, к твор­ческому ее преобразованию у Жуковского, Пушкина и Лермонтова. Середина и вторая половина XIX века — опять движение культуры вширь, среди невежествен­ной буржуазии; и опять формы культуры упрощаются, популяризируются, прино­равливаются к уровню потребителя. Начало XX века — новый общественный слой уже насыщен элементарной культурой, начинается насыщение более глубинное — русский модернизм, время Станиславского и Блока. Наконец, революция — и куль­тура опять движется вширь, среди невежественного пролетариата и крестьянства. Сейчас мы на пороге новой полосы распространения культуры вглубь: на перифе­рии еще не закончилось поверхностное освоение культуры, а в центре уже нача­лись новые и не всем понятные попытки переработки усвоенного: они называют­ся «авангард».

Взаимонепонимание такого центра и такой периферии (не в географическом, конечно, а в социальном смысле) может быть очень острым, и в современных спо­рах это чувствуется. В таком взаимонепонимании массовая культура опирается на (еще плохо переваренное) «наше наследие» прошлого, а авангард как ему и пола­гается, демонстративно от него отталкивается (на самом деле, конечно, тоже опи­рается на прошлое, только на иные его традиции). Поэтому нам и пришлось начи­нать разговор с вопроса «наследие прошлого и массовая культура», а конец такого разговора, понятным образом, теряется в гаданиях о тех путях, по которым пой­дет развитие культуры ближайшего будущего.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ Школа должна воспитывать вкус: здесь происходит борьба за школьника между высокой культурой и массовой культурой. Вы предостерегаете против культа прошлого и заступаетесь за массовую культуру. Почему?

Вероятно, я по складу характера не склонен к конфронтации. Что такое борьба между высокой и массовой культурой, я понимаю, но предпочитаю, чтобы она ве­лась не силою. Когда прошлое борется с будущим, то всегда побеждает будущее, но

при этом не отторгает прошлое (даже если очень того хочет), а вбирает его в себя. Поэтому плодотворнее было бы подумать, как ценимому нами прошлому выгод­нее проникнуть в будущее и прорасти в нем. А для этого один из путей — массовая культура, заведомо живая и распространенная. Если в борьбе за молодежь она — соперник школы, то соперника нужно знать. Кто лучше поймет своего соперника, тот и выиграет спор.

«Массовая культура лучше, чем массовое бескультурье», говорили вы. А что, если массовая культура — это лишь амбиции бескультурья?

Бескультурья не бывает, бывает только чужая культура (или субкультура). Что такое культура? Это пища, одежда, жилище, хозяйство, семья, воспитание, образ жизни, нормы поведения, общественные порядки, убеждения, знания, вкусы. За­чем существует культура? Чтобы человек на земле выжил как вид — то есть сам уцелел и другим помог уцелеть. Речь идет не о бескультурье, а о чужой культуре, которая нам непривычна и потому не нравится. Грекам не нравилась варварская культура, христианам мусульманская, нашим дедам негритянская; теперь мы на­учились ценить и ту, и другую, и третью. Пушкин свысока смотрел на лубочные картинки; теперь мы называем их «народная культура», и для нашего понимания прошлого она дает не меньше, чем та, к которой принадлежал Пушкин. Наши вну­ки будут ценить нынешние эстрадные песенки наравне со стихами Бродского, как мы ценим наравне Пушкина и протопопа Аввакума — а ведь это тоже взаимоиск­лючающие культурные явления.

Высокое искусство, проходя через массовую культуру, упрощается — оттого, что к искусству относятся как к развлечению: хорошо ли это?

Не хорошо и не плохо. Воспитательного значения искусство от этого не теря­ет. Можно взять дамский роман или эстрадную песню, и окажется, что в них те же моральные основы, что и в высокой классике: нужно делать хорошо и не делать плохо. Даже если певец кричит, что хотел бы взорвать и растоптать весь мир, — право, и у Лермонтова такое бывало. А результат один и тот же: агрессивные чув­ства, пройдя сквозь стиль и ритм, гармонизуются и становятся общественно без­вредными. Мы с благоговением говорим, что высокое искусство приносит людям катарсис, очищение. Но ведь для Аристотеля искусство, которое приносит катар­сис, даже не было самым высоким. Насколько можно понять (не из его «Поэтики», а из его «Политики»), самым высоким искусством он считал поучающее — вероят­но, гимны богам; ступенькой ниже ставил очищающее — трагедию и эпос; а еще ступенькой ниже ставил развлекающее, дающее отдых — комедию. И все три нуж­ны для правильной организации чувств человека и гражданина.

Все мы читали и «Гулливера», и «Робинзона», и греческие мифы в детских пере­сказах раньше, чем прочесть в подлинном виде. Высокая книжная культура всегда опускается в массы, эпический герой становится персонажем лубочных картинок, и это ничуть его не позорит. Когда-то у меня был разговор с С. С. Аверинцевым: я говорил о необходимости и пользе вот этой культурной программы-минимум, упрощенной до массовых представлений, а ему это не нравилось. «Послушайте, — сказал он, — был такой фильм с Брижит Бардо, «Бабетта идет на войну»: там геро­иню легкого поведения готовили быть великосветской шпионкой и учили ее: «За­помните: Корнель — это сила, Расин, это высокость, Франс — это тонкость…» Вам не кажется, что вы зовете именно к такому уровню?» — «Господи! — сказал я. — Да

если бы у нас все усвоили, что Корнель — это сила, а Франс — это тонкость, разве это не было бы уже полпути к идеалу!» Он улыбнулся и не стал спорить.

В самом деле, он ведь сам не раз употреблял сравнение, которое я люблю: с чу­жой культурой мы знакомимся, как с чужим человеком. При первой встрече ищем, что у нас есть общего, чтобы знакомство стало возможным; а потом ищем, что у нас есть различного, чтобы знакомство стало интересным. Детские, народные и масскультурные адаптации именно и должны помогать этой первой встрече.

Помочь первой встрече с культурой, стало быть, нетрудно; а как помочь второй, как добиться продолжения знакомства.»

Когда мои дети были в том возрасте, когда увлекаются детективами, я говорил: «Смотри, какие они все одинаковые: пять мотивов, двадцать пять комбинаций, да и те не все используются, — ты и сам сумеешь так сочинить». То есть переключал интерес с потребительского на производительский. Иногда помогало: появлялся интерес к чему-нибудь новому. Мой знакомый преподаватель рассказывал, что приохочивал школьников к Достоевскому, объявляя: «Преступление и наказание» — образцовый детективный сюжет, но посмотрите, насколько он становится еще интереснее от тех идей и переживаний, которые на него навешены!» — и, говорит, это действовало.

К счастью, кроме потребности в привычном у человека есть и потребность в непривычном: она называется любопытство, а вежливее — интерес. Ребенку скуч­но читать про то, что он и так каждый день видит вокруг, и он ищет мир, где все гремит, сверкает и стреляет. А когда он привыкнет к этому искусственному миру, то ему оттуда может показаться экзотикой тот реальный мир, в котором мы жи­вем. Если педагог сумеет этим воспользоваться, то дорога к высокой классике бу­дет открыта. Гончаров и Тургенев будут интересны не как отражение какой-то дей­ствительности, которой давно уже нет, а как очередная экзотика, в которой, одна­ко, действуют не правила стрельбы, а правила психологии. Школьники смеются над Татьяной, которая не уходит от нелюбимого мужа? Нечего смеяться, просто в той пушкинской экзотике были такие правила игры: странные, но связные. В са­мом деле, ведь реализм XIX века на самом-то деле привлек когда-то читателей не «правдой жизни», а экзотикой психологической и экзотикой социальной: диалек­тикой душевных движений и картинами быта тех слоев общества, с которыми читатели романов в жизни очень мало сталкивались.

И все-таки, есть ли такие понятия, как дурной вкус и хороший вкус? О дурном вкусе обычно говорят пошлость, вульгарность, тривиальность. Я не

против, только давайте помнить, что все это понятия не абсолютные, а относи­тельные. То, что для начитанного человека — пошлость, для неначитанного может быть откровением. Маленькому ребенку нравятся картинки яркие, как цветные фан­тики (или нынешние рекламы). Он подрастает, яркость прискучивает, и он начи­нает искать в картинках чего-то другого. Для него яркость стала пошлостью, а для его соседа — еще нет. Когда меня спрашивают «Вам нравятся вот эти стихи?» — мне трудно ответить. Мне хочется сказать: «В пять лет мне они бы не понравились (были бы непонятны), а в пятнадцать бы понравились (пришлись бы в самый раз), а в тридцать нравились бы меньше (прискучили бы). Интересно, будут ли они мне нравиться в восемьдесят лет вдруг я увижу в них что-нибудь новое? А нравятся ли они мне вот сейчас, на перегоне между прошлым и будущим, это, право, несуще-

ственно». Если бы я был критик, я, наверное, в каждом возрасте абсолютизировал бы свой тогдашний вкус, а обо всем, что мне не нравится, говорил бы: пошлость. Или постарался бы застыть на каком-то вкусе и больше никогда не меняться. Мне не хочется ни того, ни другого — поэтому, наверное, я и не гожусь в критики.

Стало быть, вкус, по-вашему, — это, так сказать, предпосылка творческого от­ношения к миру, а знания — средства выработки вкуса Но почему за вкус прихо­дится бороться, и с таким трудом?

В этой борьбе есть обстоятельство, о котором часто забывают. Массовому вку­су школьника учат сверстники, учат равные: если он читал меньше модных трил­леров, чем они, — он знает, что стоит ему приналечь, и он сравняется с ними, а то и превзойдет их по части приобщения к их культурным ценностям Высокому же вкусу школьника учат взрослые, и держатся они так важно, что подростку немину­емо приходит в голову: «Сколько я ни старайся разбираться в их книгах и симфо­ниях, все равно не смогу так, как они, — так лучше уж не буду и пробовать». Когда я был школьником, то думал: «Моя мать знает и умеет много такого, чего я никогда не осилю; но вот языков она не знает, буду же читать по-английски, чтоб хоть в чем-то ее превзойти». Сыну я говорил: «Вот и исландские саги, говорят, это очень интересная законченная культура, но у меня на них в жизни так и не хватило вре­мени; попробуй ты». И он вырос не профессионалом, но очень хорошим знатоком самых разных традиционных словесностей — к своему и к моему удовольствию. А когда мне приходилось навязывать трудные книги, я это делал не как хозяин куль­туры, а как такой же ее подданный. Я говорил: «Тебе не понравилась эта книга? Это не важно; важно, чтобы ты ей понравился. Нравлюсь ли ей я — не знаю; понравил­ся ли ей ты — посмотрим».

Молодым (и инфантильным) не нравится весь мир взрослых, и его официаль­ная культура в частности. Понять их можно: наш мир и вправду скверно устроен. А отвечать им приходится так «Ты не век будешь молодым — в удобной роли ижди­венца, брюзжащего на тот мир, который тебя содержит. Ты вырастешь, и тебе при­дется самому налаживать и перелаживать этот взрослый мир. Для этого нужно иметь общий язык не только со сверстниками из своего квартала, а и со многими другими, и старшими и младшими. Язык понятий и язык вкусов: пусть не родной тебе язык, но общий. Скажи «он — как Обломов», и все тебя поймут, очень сложная совокупность черт характера, мыслей и чувств выражена одним словом. Вот по­этому и полезно знать, кто такой Обломов и кто такой Аполлон Бельведерский: это как бы слова того языка нашей общей культуры, на котором ты будешь гово­рить людям все, что сочтешь нужным. Не самоцель, а средство взаимопонимания». Чем убедительнее это скажут родители и учителя, тем легче всем нам будет завтра.

КРИТИКА КАК САМОЦЕЛЬ (для дискуссии о литературных репутациях в журнале «НЛО*)

Говорят, что царю Птолемею показалось трудным многотомное сочинение Евк­лида, и он спросил, нет ли более простого учебника. Евклид ответил: «В геометрии нет царских путей». Но в филологии царский путь есть, и называется он: критика. Критика не в расширительном смысле «всякое литературоведение», а в узком: та

отрасль, которая занимается не выяснением, «что», «как» и «откуда», а оценкой «хо­рошо» или «плохо». То есть устанавливает литературные репутации. Это не наука о литературе, а литература о литературе. Б. И. Ярхо писал: «Можно и цветы расклас­сифицировать на красивые и некрасивые, но что это даст для ботаники?» Для бо­таники, конечно, ничего, а для стихов и прозы о цветах — многое. Это форма са­моутверждения и самовыражения: статьи Белинского о Пушкине и Баратынском очень мало говорят нам о Пушкине и Баратынском, но очень много — о Белин­ском и его последователях. Так и здесь, вероятно, разговор о литературных репу­тациях должен быть средством не столько к познанию, сколько к самопознанию.

Однажды мне случилось сказать: «Не потому Лермонтов нам нравится, что он велик, а наоборот, мы его называем великим потому, что он нам нравится». Мне казалось, что это банальность, но В. В. Кожинова это почему-то очень возмутило. Мне и до сих пор кажется, что наше «нравится — не нравится» — недостаточное основание, чтобы объявить писателя великим или невеликим. Я бы предпочел счи­тать, что тот писатель хорош, который мне не нравится, который выходит за рам­ки моего вкуса: ведь я не имею права считать мой вкус хорошим только потому, что он мой. Еще лучше было бы вместо своей эгоцентрической точки зрения ре­конструировать чужую, заведомо достойную уважения: а что сказал бы о таком-то современном поэте Мандельштам? Пушкин? Овидий? Такие гипотетические суж­дения, наверное, были бы интереснее; но обычно об этом не задумываются, веро­ятно, предчувствуя: ничего хорошего они бы не сказали.

Вопрос «хорошо» или «плохо* всегда предполагает сравнение: «лучше» или «хуже» кого-то или чего-то другого. Когда такие сравнения делаются в пределах одной культуры, они бывают изящны: кто лучше, Эсхил или Еврипид, Корнель или Расин, Евтушенко или Вознесенский? Думаю, однако, что гораздо интереснее были бы сравнения между разными культурами, хотя их обычно избегают из-за трудно­сти: кто талантливей, Дельвиг, Шершеневич или Юрий Кузнецов? А интереснее такие сравнения вот почему. Нам ведь только кажется, будто мы читаем наших со­временников на фоне классиков, — на самом деле мы читаем классиков на фоне современников, и каждый из нас в своей жизни раньше знакомится с Михалко­вым, чем с Пушкиным, и с Пушкиным, чем с Гомером. Отдавать себе отчет в том, где здесь прямая перспектива и где обратная, было бы очень полезно. И это отно­сится ко всем векам: когда римляне осваивали греческую культуру, они заставляли себя читать Каллимаха, а уважать Гомера. Это очень мешает строить систему вкуса: в лучшем случае получается сознательное лицемерие, а в худшем бессознательное. Сейчас сопоставительное чтение одного текста на фоне другого полюбили пост­структуралисты и деструктивисты. Но они не ставят целью выяснение генезиса собственного вкуса: они вместо этого создают художественные произведения и выдают их за научные. Где-то у Борхеса предлагается вообразить (кажется), что «Дао дэ-цзин» и «1001 ночь» написаны одним человеком, и реконструировать душев­ный облик этого человека. А у СтЛема предлагается литературная игра «Сделай сам»: можно поженить Гамлета с Наташей Ростовой и посмотреть, что из этого выйдет. Постструктуралисты занимаются почти тем же самым — только они реконструи­руют облик не одновременного писателя, а одновременного читателя таких про­изведений, т. е. наш собственный (по большей части — малопривлекательный). Ничего нового здесь нет. Классики потому и считаются классиками, что каждое поколение смотрится в них, как в зеркало; а кто больше озабочен своей наружно­стью, смотрится сразу в два зеркала, это только естественно. Хуже то, что они уверя-

ют нас, будто это их отражение и есть самое главное в зеркале классической лите­ратуры.

Постструктурализм и деструктивизм — нарциссическая филология. Да, они справедливо напоминают, что филология нам дает не описание произведения, а описание взаимодействия произведения с исследователем. (Это взаимодействие любят называть «диалог»; об этой сомнительной метафоре — чуть дальше.) И они справедливо ссылаются на физику, которая признает, что прибор дает нам пока­зания не об объекте, а о своем соприкосновении с объектом. Но что делает физик? Он старается выяснить специфику возмущающего влияния прибора (в какую дур­ную бесконечность уводит это выяснение — вопрос отдельный), чтобы потом вы­честь ее из операций и по возможности сосредоточиться на объекте. А что делает филолог донаучной или посленаучной эпохи? Он сосредоточивается именно на взаимодействии между собой и произведением — на том взаимоотношении, ко­торое честно формулируется словами «нравится — не нравится», а прикровенно — словами «хорошо — плохо». То есть на игре собственных эстетических пережива­ний. Право, если бы физику термометр начал изъяснять переживание им собствен­ной ртути, то физик такой термометр выбросил бы. Когда мы говорим «хорошо — плохо», этим мы проясняем себе (и другим) структуру нашего вкуса. Это очень важ­ный предмет, и самопознание очень благородное занятие. Но не нужно выдавать его за познание предмета, с которым мы имеем дело.

Критик справедливо напоминает ученому, что не все можно взять разумом, а иное только интуицией. Но он забывает напомнить, что и наоборот, не все можно взять интуицией: она действует только в пределах собственной культуры. Попро­буем перенести методы французских постструктуралистов с Бодлера и Расина хотя бы на Горация (не говорю: на Ли Бо), и сразу явится или бессилие, или фантасма­гория. Они исходят из предпосылки: раз я читаю это стихотворение, значит, оно написано для меня. А на самом деле для меня ничего не написано, кроме стишков из сегодняшней газеты. Чтобы понять Горация, нужно выучить его поэтический язык. А поэтический язык, как и английский или китайский, выучивается не по интуиции, а по учебникам (к сожалению, для него не написанным).

Если стихи классиков писаны не для нас, то что означает обычное наше ощу­щение: «я понимаю это стихотворение»? То же самое, как когда мы говорим: «я знаю этого человека». Этот человек заведомо создан не для меня, и я заведомо не притя­заю читать у него в душе, я только представляю себе, каких неожиданностей от него можно ждать, а каких можно не ждать: набросится ли он в следующий миг на меня с кулаками и пойдет ли он на следующий день на меня с доносом. Вот так и фило­логическое понимание есть лишь самозащита от нападения на нас непонятного нам мира в лице такого-то стихотворения. Только в этом смысле я согласен с тем, что искусство есть насилие, и понимаю постмодернистских критиков, которые с этим насилием борются. Но мне хотелось бы бороться не встречным насилием.

Для меня в этом мире не создано и не приспособлено ничего: мне кажется, что каждый наш шаг по земле убеждает нас в этом. Кто считает иначе, тот, видимо, или слишком уютно живет (замечает те книги, какие хочет, и не замечает тех, каких не хочет), или, наоборот, так уж замучен неудобствами этого мира, что выстраивает в уме воображаемый и считает его единственным или хотя бы настоящим. Так что вместо «нарциссическая филология» можно сказать «солипсическая филология». А я привык думать, что филология — это служба общения.

Общение это очень трудное. Неоправданно оптимистической кажется мне мод­ная метафора, будто между читателем и произведением (и вообще между всем на свете) происходит диалог. Даже когда разговаривают живые люди, мы сплошь и рядом слышим не диалог, а два нашинкованных монолога. Каждый из собеседни­ков по ходу диалога конструирует удобный ему образ собеседника. С таким же ус­пехом он мог бы разговаривать с камнем и воображать ответы камня на свои воп­росы. С камнями сейчас мало кто разговаривает — по крайней мере, публично, — но с Бодлером или Расином всякий неленивый разговаривает именно как с камнем и получает от него именно те ответы, которые ему хочется услышать. Что такое ди­алог? Допрос. Как ведет себя собеседник? Признается во всем, чего домогается до­прашивающий. А тот принимает это всерьез и думает, будто кого-то (что-то) познал.

Когда мы читаем старые «Разговоры в царстве мертвых» — Цезарь со Святосла­вом, Гораций с Кантемиром, — мы улыбаемся. Но когда мы сами себе придумыва­ем разговор с Пушкиным или Горацием, то относимся к этому (увы) серьезно. Мы не хотим признаться себе, что душевный мир Пушкина для нас такой же чужой, как древнего ассирийца или собаки Каштанки. Вопросы, которые для нас главные, для него не существовали, и наоборот. Мы не только не можем забыть всего, что Пушкин не читал, а мы читали, — мы еще и не хотим этого: потому что чувствуем, что из этих-то книг и слагается то драгоценное, что нам кажется собственной на­шей личностью. Оттого мы и предпочитаем смотреть на дальние тексты сквозь ближние тексты, будь то Хайдеггер или Лимонов.

Максимум достижимого — это учиться языку собеседника; а он такой же труд­ный, как горациевский или китайский. Конечно, это меня просвещает и обогаща­ет—но ровно столько же, сколько обогащает изучение китайского языка. (Можно ли говорить о диалоге с учебником китайского языка?) Как разговариваем мы с живыми людьми? В любом так называемом диалоге поток мыслей моего собесед­ника начался до меня, я обязан поймать их на лету, угадать самоподразумевающе­еся для него, поддержать, не понимая, и обогатиться ненужным, а его отпустить довольным. Что ж, согласовывать наши языки хотя бы на материале литературных репутаций — это совсем не так плохо. Это все равно что составить многостолбцо­вый словарь: что значит «хорошо», «плохо» и все оттенки между этими краями для такого-то, и такого-то, и такого-то критика. Все равно наука всегда начинается с интуиции: с выделения того, что нам интуитивно кажется заслуживающим изуче­ния. В нашем случае — хороших и плохих литературных произведений. А потом уже происходит поверка разумом: почему именно такие-то тексты вызвали имен­но такие-то интуитивные ощущения. Но этим обычно занимается уже не критика.

III. От А до Я Дайте волю человеку, Я пойду в библиотеку: Я в науку ухожу, Мысли удочкой ужу.

Т. Бек

Модное изобилие цитат — чрезвычай­но раздражительное явление, ибо цитаты — векселя, по которым цитат­чик не всегда может платить.

В. Набоков, в рецензии

…Пиши мне: мне всегда очень нужен кто-нибудь, кто бы меня понимал, хотя бы неправильно.

И. Оказов. «Неотправленное письмо». От графа Сен-Жермсна к Агасферу

А «Чарушин писал просто, как будто врачу говорил «а»». (Днев­ник Е. Шварца).

Аббревиатура Дочь организует группу Психологической Реабилитации Де­тей Трудного Поведения, сокращенно «предтруп».

Ад, Адам Христос сходит в ад но Адам не хочет выходить, он хочет отстрадать свое сам. Христос говорит не впадай в гордыню, и тот смиряется (Апокриф).

Аскетизм «Фиваидские киновии были школой смирения личности, как огромная коммунальная квартира», — сказала Т. М.

Альтернативная поэзия — это И. Долгоруков, возникший параллельно с Карамзиным;

его стиль — прообраз Шумахера и, если угодно, Саши Чер­ного. В лирике его бытовой реализм не удержался, зато опло­дотворил поэму, вплоть до «Онегина».

Анаколуф «Приказываю дать Каткову первое предостережение за эту статью и вообще за все последнее направление, чтобы уго­монить его безумие и что всему есть мера». Резолюция Алек­сандра III (Феоктистов, 253). Надпись в гостинице: «Не раз­решается пребывание в комнате без разрешения коменданта в свое отсутствие посторонних лиц, а также давать посторон-

ним лицам ключи от комнаты». Маяковский: «Москва не как русскому мне дорога, а как боевое знамя».

Анапест Стихотворение Анненского «День был ранний и молочно-парный…» написано 5-ст. хореем, но должно было называть­ся «Анапесты» — РГАЛИ, 6. 1. 21, 105.

Ало «Мне писала как-то киевская неизвестная поэтесса: все бы ничего, да вот не могу довести себя до апогея…» (Гиппиус — Ходасевичу, 1.10.1926).

Анти «Это не религиозные стихи, а антиантирелигиозные: это раз­ница», — сказал (кажется) О. Р. — В. Парнах печатал антитер-рорные стихи Агриппы д’Обинье как антифашистские (Агрип-пу у нас знали по Г. Манну), а «Еврейских поэтов — жертв ин­квизиции» — как антирелигиозные. Одновременно в 1934 г. «Песни I французской революции» вышли едва ли не ради де­сяти страничек «Ямбов» А Шенье в переводе Зенкевича (в при­ложении): эзопов язык переводчиков.

Антипугало Вот уже второй человек и по другому поводу говорит мне: «Если бы не вы, я бы бросил эту (такую-то) затею».

Агностицизм Г. Шенгели в воспоминаниях о Дорошевиче пишет Хейфец, у которого тот печатался в Одессе, сказал: «Знаете, какая разница между Дорошевичем и проституткой? он получает за день, а она за ночь». Дорошевич, узнав, спросил: «А знаете, какая разница между Хейфецем и проституткой?» — Не зна­ем. — «И я не знаю». — Больше Хейфец не острил.

Артист Слова Блока — вслед за Ницше — о человеке-артисте будуще­го нельзя правильно понять, не помня его анкету в 18 лет ваш идеал? — Быть актером императорских театров. — На ночь он мазал губы помадой и лицо борным вазелином (ЛДБ).

Аристократизм тяга к нему — как Бальзак похож этим на Игоря Северянина! (Разговор с И. П.)

Артикль «Се n’est pas un sot, e’est le sot», — говорил Талейран. Точный русский перевод «тот еще дурак». Заглавие Мопассана «Une vie» переводили «Жизнь* или «Одна жизнь»; точнее всего было бы: «Жизнь как жизнь».

Аннотация для библиотечной карточки к книге «Избранное», 1978 (цит. с. 132, 153,198). «Валентин Сорокин — поэт русской души. Он пишет о горчавой полыни, о том, какхруптят пырей хамовитые козы, когда дует сивер иуработника заль-делый бастрик прислонен к дровнику. Он любит: «И заёкают залетки, зазудятся кулаки, закалякают подметки, заискрятся каблуки/» Он просит за себя: «Не сте-

гайте меня ярлыком шовиниста, — кто мешает нам жить, тот и есть шови­нист!..»» Вообще говоря, аннотаторам полагалось такие книги отбраковывать и писать скучные мотивировки их непригодности для районных, городских и об­ластных библиотек. Но я предпочитал писать честную аннотацию, чтобы на­чальство посмеялось и отбраковало книгу само.

Баранки Шестьдесят лет Вяч. Иванову: «Поди, пришел сосед Муратов, поставили самовар, попили чаю с римскими баранками, по­пели орфические гимны и разошлись* (Ремизов, «Петерб. буерак», 110).

Благодарность «Обе книги заслуживают похвалы, обе заслуживают благодар­ности, и обе — больше благодарности, чем похвалы». Отзыв Хаусмена о двух изданиях Луцилия.

Благодарность Как пруссаки ненавидят нас за свое спасение в 1813, так мы — весь Запад (Вяз. ЛП, 299).

Близнец С. И. Гиндин сказал: половина «Близнеца в тучах» о дружбе и близнечестве — при переработке отпала потому, что Пастер­нак стал терять друзей. Обходиться без людей, потом обхо­диться без книг — как трагично это засыхание человека, ко­торый продолжал верить, что поэзия — это губка. Письма его многословны, как у молодого Бакунина с друзьями: чем боль­ше он чувствовал себя равнодушным, тем больше старался быть деликатным. См. ВАТА.

Б острог На кафтан или зипун надевали ферязь или терлик, а поверх того охабень или бострог (А Терещенко, Быт…)

Бихевиоризм Бихевиористская проза: поступки без психологии. Ее класси­ки — Хармс, Хемингуэй и Николай Успенский.

Бейлис В Киеве была конференция к 80-летию дела Бейлиса, Ю. Ш. написал мне: «Бейлис умер, но дело его живет>.

Булгарин У Фейхтвангера в каждом романе есть отрицательный пер­сонаж с квакающим голосом, у Тынянова — брызгающий слю­ной. Я спросил Л. Я. Гинзбург, нет ли сведений, с кого он спи­сывал Булгарина. Она ответила: «Были разговоры о том, что Т. изобразил Оксмана, с которым дружил. Очевидно, подра­зумевалось соотношение: Грибоедов—Булгарин… Не досто­верность, а сплетня 1920-х гг.; впрочем, на Юр. Ник это по­хоже» (письмо 25. 06.1986).

Булгаков Из письма К.: «Я нашла в Булгакове точное описание булгако-ведения. В «Роковых яйцах» в «красной полосе» шла борьба за существование. «Побеждали лучшие и сильные. И эти луч-

Большевики

Бы

Бы

Быть

Брегет

Все

Все

Все

Всякий

Варяги

Время

шие были ужасны». Поэтому постараюсь больше о Булгакове не писать».

не исправили Россию за 70 лет, а христианство — за 1000 лет.

Бродский писал: позднего Мандельштама мог бы перевести поздний Йейтс. Вероятно, и наоборот как «Улисса» мог бы перевести только А. Белый, никогда никого не переводивший. История упущенных невозможностей. (А от Б. В. Казанского я слышал: «Ах, если бы Ахматова перевела Сапфо, а Пастер­нак Алкея!»)

Рассказ С. Кржижановского об артиллеристе, среди граждан­ской войны остановившем татар при Калке. Но там нет про­должения: и вот России подарили 700 свободных лет, и как она в них путалась, чтобы в конце концов уткнуться в ту же революцию и гражданскую войну. Кажется, на такую тему была пьеса Фриша под названием «Биография».

Когда Иван Грозный отменял опричнину, он прежде всего запретил упоминать, что она была: за упоминание — батоги (Штаден).

«Желудок — верный наш брегет» — Uterus erat solarium, гово­рит парасит у Плавта (Гелл. III, 3, 5).

«Что вы за человек?» — спросил я Дантеса. — «Что за во­прос!» — сказал он и начал врать.

(В. Соллогуб, «Воспоминания»)

Николай I сказал генералу Назимову, попечителю Москов­ского округа: «Я прочитал все книги по философии и убедил­ся, что все это только заблуждение ума» (Феокт., 88).

М. К. Морозова в своем философском салоне, может быть, понимала не все, но понимала всех (Стегтун, I, 260).

«Здесь все стихи мне! почти все!» — говорила Анна Ахматова голосом Ноздрева у Л. Чук, 4X1.1962.

«Считал ничтожеством всякого, кто соглашался, и наглым ни­чтожеством — всякого, кто не соглашался* (Дневник А И. Ром­ма, 1939, РГАЛИ).

«А вы знаете, как звали деда Гамлета? Рюрик», сказала Н. Бра­гинская, переводя Саксона Грамматика для «Гамле~а» в «Ли­тературных памятниках». См. РЮРИК.

В деревне, где летом живет О. С, восстанавливают церкви. Она спрашивала стариков: а когда ломали, то как по приказу, по

мобилизации? «Нет, сами». А почему? «Такое время было». Это напоминает апокрифический разговор: «Дедушка, а Христос был еврей?» — «Еврей, детка, еврей. Тогда все были евреями: такое время было». (Ср. в «Сумасшедшем корабле» про А Во­лынского: «он еврей, но, как апостолы, русский»).

И еще напоминает мою любимую сомалийскую сказку из статьи Жолковского. Был новый год, племя послало жреца гадать в лес, навстречу выползла змея и сказала: «Будет засуха, запасайте еду». Запасли, выжили; жрец пошел с подарками благо­дарить змею, ноу самой норы раздумал и повернул прочь. На второй год змея ска­зала: «Будет война, собирайтесь с силами». Собрались, победили; жрец пошел бла­годарить змею, но когда она выползла из норы, то передумал и хотел ее растоп­тать, но змея скрылась. На третий год змея сказала: «Будет большой урожай, готовьтесь к сбору». Приготовились, собрали, жрец пошел с тройными подарка­ми благодарить и просить прощения. Но змея сказала: «Прошлое — не вина, а щедрость — не заслуга. Было бесхлебье — и ты пожалел мне корма. Была война — и ты хотел меня убить. Теперь всего много — и ты несешь мне подарки. Каково время, таковы и мы».

Время «Днесь приходит время злое, время злое, остальное. После будет время злее, время злее, остальнее». Духовный стих, ко­торый любит С. Е. Никитина.

Время Записки О. Фрейденберп будто мрамор из самолюбия недо­волен, что время вырубает из него статую, а он может только сопротивляться, — и начинает рубить себя сам, да еще кричит.

Вера «Не вера стоит на сомнении, а сомнение на вере», — сказали медику, исключая его из духовной семинарии.

Вера «Нас, символистов, обвиняют в религиозной писаревщи-не…» — писал А Белый (ТиД,1912, 1, 20).

Вера Я не был близок с Ю. М. Лотманом, но однажды, когда мне было трудно жить, решил: спрошу его — может быть, он мне скажет какое-нибудь главное слово. Не удалось: поездка была короткая, а встречи многолюдные. Прощаясь, я сказал: хоте­лось кое о чем спросить, не получилось; может быть, в дру­гой раз… Он посмотрел на меня и сказал: знаете, нужнее все­го верить самому себе. Вот когда на фронте ты идешь со взво­дом из окружения, а навстречу тебе целый полк так и валит в окружение, очень трудно не повернуть и не пойти вместе со всеми. — Я уехал, и потом оказалось, что именно это мне и нужно было услышать. Л. Н. Киселева сказала: «У Ю. М. все фронтовые эпизоды начинаются: «когда мы драпали…»»

Век А. К. Толстой говорил мысли XIX века языком XX века (луч­шая его проза — в письмах жене, этой героине Достоевского,

которую Тургенев называл гренадером в юбке), а Случевский наоборот.

«Важно не то, что важно, а то, что неважно, да важно, вот что важно» (слышано в детстве). Какая это риторическая фигура?

Вдохновение О посредственности — запись в дневнике А. И. Ромма, РГАЛИ 1495.1.80,73 об.: Ne pouvant se croire grande, elle s’imagine les autres mesquins pour les prddominer… C’est comme cela qu’un imitateur littdraire ne croit pas a l’inspiration».

Воспитание Там же: «С б лет меня воспитывали в мысли, что нчкогда из меня ничего не может выйти. И всех прочих я в грош не ста­вил (по существу) именно потому, что никто из прочих это­го не думал». Ср. Волошин о мемуарах Боборыкина: «у Б. есть наивная убежденность в том, что из всех тех, кто были с ним знакомы, ничего порядочного выйти не может» (1989,459).

Вечный Дневник Веселовского: «Рим никогда не дает того, чего ожи­даешь, потому что дает больше: вечный город — потому ли, что долго живет, потому ли, что долго умирает».

Вот так и Заседание с отчетом общества (такого-то): такой хаос, что по здравому смыслу такая организация ни секунды существовать не может, однако существует и даже чаем поит. Значит, мо­жет существовать и дальше, но как — прогнозированию не поддается. А мы здесь почему-то занимаемся именно плани­рованием. Вот так и весь мир — существует лишь в порядке фантастического исключения, а мы стараемся отыскать в нем правила и законы. (Ср. ИМЯ, цитата «Стихи Щипачева».)

Верлибр «А «свободный стих» — это слюна, на которую обращаешь внимание только тогда, когда она — бешеная» (Пастернак, ВП 1982,475: вариант из «Неск положений»).

Свободным стихам, переделанным из прозы, закончил П. Бессонов 10-й том Песен, собр. П. В. Киреевским (1874, с доп. титулом «Наш век в русских исторических пес­нях»). С. 490—491: «Конечно, и в помянутой, доступной нам области появляются своего рода «богатыри*, и здесь веет духом или складом «эпическим*, оживляю­щим Историческую Песню. Что, напр^ может быть сходнее с народным богаты­рей, с его известными подвигами на лоне природы внешней на пользу историчес­кой жизни, как не следующее объявление, довольно недавно (в 1869 г.) появлявше­еся в газетах (печатаем стихами, близко напоминающими Ивана Осиповича <книжку о Ваньке Каине> в нашем 9-м выпуске):

Управляя имениями отсутствующих владельцев, Я получаю за труд 10% с рубля. Усадьбам даю вид и доходность ферм. Восстановляю запущенные поля

Средствами искусственных удобрений, 5 Весьма дешево стоящих владельцу. Ведя хозяйство на новых основаниях, Обработку земель ввожу товариществами — Благонадежных крестьян. Привожу в доходность отрезные, 1 о Оставшиеся за наделом крестьян. Действия мои по управлению имений, Отрезных земель и лесных дач Сосредоточиваю в Костромской И смежных с нею губерниях * 15 Особенное внимание обращаю на ЛЕСА** И бездоходность их обращаю в непрерывный доход. В лесах истощенных, Большею частию вырубленных И не имеющих сплава, 20 Еще большую доходность доставляю Сухою перегонкою дерева и пеньев. Во всех имениях, Поступающих в мое управление, Я произвожу межевания, 2 5 И вообще ходатайствую по всем делам. Некоторые имения продаю По воле владельцев. Желающих прошу обращаться ко мне письменно***…

Итп.

‘Т.е. снуется даже центр эпоса, в роде Киева, Новгорода, Москвы, и яв­ляется возможность местного цикла; или определяется .месторождение богатыря, как в древности Мура», Рязань, Суздаль, Ростов.

** Это напечатано крупно: вспанним, что подобны.» образам сосредо­точивал подвиги налесах, начиная с Муромских, Илья, рубил, выворачивал пенья, губил на сени дубах Соловья-разбойника итп

«‘ Ср. древние надписи при перекрестках, адресы к богатырям или соб­ственные их приписки итп). Но и здесь нельзя еще определить, старая ли это песня в повторении или это стихии для новой в будущем. В других од­нородных опытах еще менее определенных признаков для нашего дела».

В XVIII в. было переложено в 6-стямбы прошение о вспоможении к Фридриху Великому с перечнем доходов и расходов в талерах и грошах, у нас его напечатал Курганов, и ему подражал Добролюбов. Вспоминал ли об этом Бессонов?

Воздух «Россия — страна обширная, но не великая, у нас недостаточ­но даже воздуха для дыхания» (Адм. Чичагов, РСт 1886,2,477).

Взгляд «Смотреть на вещи свежим взглядом — все равно, что питать сознание сырой пищей».

Вата «Вашей мягкостью, как ватой, вы затыкаете наносимые вами раны» — тоже Цветаева Пастернаку.

•Вина личности перед обществом за свое существование — это, мо­жет быть, и вина души перед телом за то, что мешает ему жить?» Жить? «Ну, мешает ему умирать, разлагаться».

«Верность — это инстинкт самосохранения», — писала Цветаева же Лан-ну Верность себе — обычно это псевдоним инертности. Не будем делать из нее культа.

Возраст «Пушкин относился к Катенину со снисхождением младше­го к старшему (1812 год как рубеж поколений), а к Баратын­скому — нет, только с радостью» (В. См.).

Возраст у Н. уже тот, когда приходится считать раны и искаженные надежды. Потребность в сочувствии, но такое самолюбие, при котором малейшая видимость сочувствия — уже оскорбление. Похоже на знаменитую кинематографическую задачу: очная ставка, крупный план лица, и нужно, чтобы зрители увидели, что этот человек узнал другого, но чтобы поверили, что сле­дователи этого не поняли.

Вольтер «Все методы хороши, кроме воинствующих* (М. Эпштейн, ВЛ, 1988, 12).

Впятеро А. Н. Попов должен был читать нам методику преподавания латинского языка. Он пришел и сказал: «Я должен читать вам методику, но не буду, потому что полагаю, что науки методи­ки нет. А чтобы хорошо учить, нужно знать впятеро больше, чем говоришь, и тогда никакие методики тебе не потребуют­ся». Чтобы хорошо учить — знать впятеро; а чтобы хорошо творить? чувствовать впятеро? Выборку из переводимого по­эта можно делать, только переведя впятеро и выбрав из полу­чившегося — потому что переводимое никогда не равно пе­реведенному. В Худлите меня мобилизовали на переводы для антологии современной немецкой поэзии и дали список сти­хов Э. Майстера. (Почему именно этого исковерканного мироненавистника, я не знаю: одни говорили: «по сходству с вами», другие: «по противоположности с вами»), Я перевел впятеро, принес и уныло сказал: «Вот, отбирайте, пожалуйста». Там долго удивлялись.

Встреча Ведь не может никогда ягода встретиться С породившим ее цветком.

(В.Шершеневич,РГАЛИ,2145 1.1)

В-третьих! — начал свою первую на памяти А Ф. Кони лекцию Ф. Бусла­ев. — Заболоцкий считал себя вторым поэтом XX в. после Пастернака: «Блока, во-первых, не любил, во-вторых, не при­знавал, в-третьих, считал поэтом XIX в.*

Выпукльгй

Выпуклый

Вчера

«Впережаб

Врио

Главное

Геометрия

Геометрия

Геометрически-проволочный

Грамматика

Гибридизация

Годовщина

Катков не читал статей, на которые возражал: их ему переска­зывали, он просил отметить такие-то выпуклые пункты и чи­тал только их, чтобы не терять сосредоточенности (Н. Лю­бимов, 123).

«Я — выпуклая фигура, как же меня не предать истории?» — говорил генерал Новоселов. (Ясин.,116).

Ю. Манин в REtSl 55 (1983): «Может возникнуть концепция передового человека, т. е. человека, позавчера питавшего те иллюзии, которые рухнули только вчера». Ср. X. Пьонтек «Я хочу такого Завтра, у которого не было бы Вчера».

— чтобы получился перехват, пережабинка. Барыня впережаб затягивается» (Даль).

по-русски — подставное лицо. Я — временно исполняющий обязанности человека. Время кончилось, обязанности — нет.

« — Ответь мне, ты есть Bay или Bay? — Туземец отве­тил очень внятно: Грдлбз чквртсм жрпхкс иооооксиу! — Очень хорошо, отвечал путешественник; только это­го мне и не хватало!»

РГАЛИ 2554.2.272, л. 188: С. П. Бобров, заготовки эпиграфов

«Трудно написать биографию, даже свою, когда нет самого главного — смерти» (М. Козырев, в 30 лет, расстреляли его в 49).

Катет — имя праримлянина, от которого родились Латин и Салий, а от отца похищенной им жены потекла река Анио (пс. Плут., «Паралл.»40).

Каждый параллелограмм жалеет не о том, что он не прямо­угольник, а о том, что перекошен не в ту сторону.

стиль Кржижановского ближе всего к Замятину, только не с бунтом, а с приятием действительности — конечно, обречен­ным.

Ривароль: «NN a passe sa vie entre le supin et le gerondif». He отсюда ли мандельштамовское «Ты в каком времени хочешь жить… славный латинский герундиум — это глагол на коне», /от суфф. -nd- итд/.

И. Грузинов называл И. Аксенова: помесь Тредиаковского и Малларме.

«День каждый, каждую годину Привык я думой провожать, Грядущей смерти годовщину Меж них стараясь угадать». В

Пушкинском словаре это значение не комментируется, — а ведь здесь предполагается обратное движение времени, счет от будущего, как в римском календаре или в числительном «девяносто». Хочется считать свои годы уже не вперед от рож­дения, а назад от смерти, а дата предстоящей смерти расплыв­чата, и это нервирует. С другого конца то же чувство вспоми­нал Мандельштам: «О как мы любим лицемерить И забываем без труда, То, что мы в детстве ближе к смерти, Чем в наши зрелые года». (Стихотворение это — с двумя равноправными концовками, оптимистической и пессимистической; но это уже другая тема). Честертон писал: взрослый человек живет после конца света, а подросток — перед; отчаяние — это воз­растное состояние.

Годовщина Город Козельск, оказывается, ежегодно празднует свое паде­ние перед татарами.

Гордость «Архиерейская гордость напоминала дамскую»: не гордость, а опасение неприличного плюс привычка быть предметом ухаживания (Гиляров-Плат.,11,250).

Грех Гладстон сказал: ирландцам досталась двойная доза первород­ного греха. См. ГРЕХ. «Ольгу Мочалову губят грехи, а Фейгу Коган — добродетели», — говорил Вяч. Иванов (РГАЛИ, 273, 2,21).

Где нас нет там по две милостыни дают (Пословицы, изд Симони, 90).

Героиня «Ваша любимая героиня в романах?» — Осинка в «Трех смер­тях» Толстого (Ответ Фета в альбомной анкете).

Гласность — это значит, что можно говорить о том, что нужно делать (ЛГ, 1988, 1).

Гласность Муж, явно творяй правду и твердый в правилах своих, допус­тит всякий глагол о себе. Он ходит во дни и творит себе на пользу клевету своих злодеев. Откупы в мыслях вредны. (Ра­дищев).

Омри Ранен предсказал Якобсону за три недели пражское восстание, тот не по­верил «Это вы, венгры, сумасшедшие, а чехи рассудительны». Потом отказывал­ся это вспоминать- по Эренбургу, о своих несбывчивых прогнозах говорил «Это была рабочая гипотеза». А неудобозабываемое объявлял диалектическими звень­ями в структуре своего развития- строил свою биографию, <какА Белый>.

Детерминизм А ведь я усомнился в сквозном детерминизме всего сущего только на мысли: не могла же от начала мира быть запро­граммирована такая тварь, как я!

Детерминизм Я объяснял сыну: в жизни нет цели, а есть причины. НН ска­зал: «Ну, в вашей-то жизни цель есть». А причин нет.

Детерминизм Тынянов говорил: я детерминист, я ощущаю, как меня делает история (зап. Л. Гинзбург). И: «Если бы у меня не было дет­ства, я не понимал бы истории, если бы не было революции — я не понимал бы литературы» (В. Каверин). Ср. «время ломает меня, как монету».

Детерминизм «Все происходит не случайно, а по тем или иным причинам, обычно по иным».

Детектив Лирическая композиция у темных поэтов XX в. требует, что­бы читатель реконструировал ситуацию высказывания из рассеянных, перепутанных и нарочито незаметных мелочей.

Детектор лжи Сын в детстве спрашивал: «Это значит человек лжет, а он крас­неет?»

Дети Маяковский писал будто бы для пролетарских детей, но на­чинал (по традиции?): «Вот няня. Няня гуляет с Ваней».

Дети И. П. сказала: «По «Живаго» видно, что Пастернак не любил детей — они были для него только отяготителями женской доли, на которой он только и был сосредоточен («в браке дети теребят»)». Я вспомнил, как В. В. Смирнова была недовольна мимолетностью фразы: «Они поженились, и у них пошли дети».

Дети «Малые детки поспать не дадут, а с большими детками сам не уснешь» (Даль).

Дети М. Гершензон писал: когда дети кончают университетский курс, то и родители их кончают родительский курс. — И ка­кой начинают?

Жене приснилось: малолетнему сыну дали пачку бумаги рисовать, он рисует, это разноцветные орнаменты, но вдруг, всмотревшись, видно: за ними мелкие фигур­ки, они складываются в картинки мировой истории — неолит, Фермопилы, крес­товые походы, вот уже наше время, а рисунки еще не кончились, и тут приходят люди, опечатывают квартиру, вход по пропускам, посетители только на чер­ных «Волгах» и по красным коврам, а мы живем на асфальтовом дворе в шалаше, и жена тихо бранит сына, что это все из-за него.

«Дисштлиниро-ванный энтузиазм», возбуждаемый монархом в русском народе, — выражение

Н. Данилевского.

Добрый «Настолько занят своими писаниями, что не хватает време­ни подумать плохо о других писателях; зато все считают его добрым» (С. Маковский об Алданове, НЖ 177, 247).

Добро

Демократия

Демократия

Дружба

«Джон Джонсон

Девиз

Дон-Жуан

Достойно

Достаточно

Дышать

«Я ничего ему не сделал доброго, за что же он против меня?» — говорил Александр II. (Мещерский, П, 513).

«О демократии прошу не говорить: раз вопрос поставлен, то это уже демократия» (Заседание отделения АН).

Нынешние лисы говорят, что мы зелены для винограда (Вяз., ЛП, 63).

Люди могут дружить, только пока они друг другу ничего не сделали. («Никомахова этика»).

может быть уверен хотя бы в одном: что никто лучше его не сумеет быть Джоном Джонсоном» (Честертон). Так сказать, профессионально быть самим собой. Да я-то сомневаюсь, не по ошибке ли я числюсь Джоном Джонсоном. И утомительно сдаю сам себе экзамены на самого себя.

Когда-то очень давно С. Ав. сказал мне не без иронии: «Если бы у вас был герб, вы могли бы написать в девизе: «о чем нельзя сказать, следует молчать». Я знал эту сентенцию Витгенштей­на, но отдельно она казалась мне тривиальной, а в «Трактате» непонятной. Понял я ее, когда в какой-то популярной англий­ской книжке нашел мимоходное пояснение: «…а не следует ду­мать, что об этом можно, например, насвистать». Тут сразу все стало ясно, потому что свиста такого рода все мы наслушались-перенаслушались. Теперь я знаю даже научное название этого свиста: метаязык Впрочем, предтечей Витгенштейна был Ри-вароль, сказав: «Разум слагается из истин, о которых надо го­ворить, и из истин, о которых надо молчать».

Ахматова твердила, что за всем Гумилевым одна непреходя­щая любовь к ней: чем больше бабник, тем легче к нему при­сочинить такую легенду. Встретились в таверне Дон Жуан Тенорьо и Дон Жуан де Маранья, один искавший женщин, другой бежавший от женщин, и оба понимают, что скоро их будут смешивать — даже полицейские.

Молитва Саади: «Дай мне то, что достойно Тебя, а не то, что достойно меня» — от рассказа о даре Александра Македонс­кого.

Маршак говорил: «Я достаточно известен, чтобы меня тере­били, но недостаточно, чтобы меня берегли».

«Если б я так думала о людях, я бы не могла дышать» — запись М. Шкапской в дневнике после рассказа Бианки о Маршаке (РГАЛИ, 2182, 1, 155, 1939 год).

Двойчатки мандельштамовские с противоположными выводами из оди­наковых зачинов — их образец у Козьмы Пруткова, «Когда в толпе ты встретишь человека, Который наг (вар.: на коем фрак)». (Ближайший аналог: «Чтоб горло повязать, я не имею шарфа» — «И горло греет шелк щекочущего шарфа»). Или, если угодно, у Пушкина: «Народ безмолвствует» — «народ Да здравствует царь Димитрий Иванович!». Сам Мандельштам мотивировал их еще в «Виллоне»: «Лирический поэт по са­мой природе своей двуполое существо, способное к бесчис­ленным расщеплениям во имя внутреннего диалога».

Друзья навырост, их не хватало в детстве моему сыну.

Сон сына: играет на лире старый Амфион, от его звуков оживают фигуры фриза на соседней церкви Крестовоздвиженъя, их нужно зарегистрировать и прописать Говорят они по-русски, хоть и с примесью церковнославянского (наслышались). Амфион заикнулся, что, собственно, это евреи и греки, но в милиции ему сказали: не будьте садистом. Записали их туркменами.

«Дело» Сухово-Кобылина. (Со слов Р.) А. И. Доватур считал, что это было самоубийство чужими руками: француженка наняла убийцу, так как умереть хотела, а убить себя боялась. Такие-де случаи бывали. (Это — сюжет романа Жюля Верна «Бед­ствия китайца в Китае».)

Диалог как не право, а обязанность. «Все, чем мы жили, чем тлели, для них темно и мертво, как Розеттский камень, и обязанность наша умереть так, чтобы им не потребовалось столетиями до­жидаться новых Шамполионов» (Г. Блок, «Одиночество», 118).

Дискурс Рапсоды собирали свой эпический текст из готовых блоков, как В. Синявский складывал незабываемые футбольные ре­портажи из «обводит одного, другого, третьего», «навешива­ет на штрафную площадку», «надо бить!», «мяч уходит на сво­бодный…». Я не знал, что все это такое, но слушал радио не отрываясь, и из фраз складывались картины, фантастические, но разнообразные. Когда наступил телевизор и мне показа­ли, как выглядит футбол на поле, я не понимал решительно ничего. По Тынянову, это называется: разница между сукцес-сивным и симультанным восприятием. Сукцессивность, од-нолинейность — это и есть дискурс. Когда я приезжаю в но­вый город, я прежде должен прочесть строчка за строчкой все вывески, афиши и прочие малые уличные жанры и лишь по­том начинаю замечать двухмерные фасады и трехмерные здания, на которых эти жанры висят. А в словосочетания «дис­курс власти», «филологический дискурс», «эротический дис­курс» и пр. я стал подставлять вместо «дискурс» слово «разго-ворщина» — и смысл оказался вполне удовлетворительный.

Диссидент По анкете «Моск. новостей», 32% опрошенных не слышало слова «диссидент». Тогда же (1991), по «Коме, правде», многие поступавшие в вузы считали, что Солженицын и Сахаров один и тот же человек Я рассказывал сказку маленькому мальчику, на середине скуки он с отчаянием спросил: «А что такое царь?»

«Древняя советская литература» называла 3. Г. Минц детские книги, о которых писала кандидатскую. И. Чернов писал о ней: «Чело­век, окруженный системой и преодолевший ее». Не решился сказать: «порожденный и преодолевший». Как Сократ.

Слава моряку Колумбу Христофорцу! Открыл Аме-ри-ку Для большего просторцу!

Иртышская частушка у М. Шкапской, «Сама по себе»

Диатриба среди жанров — расшатанная, как дольник среди метров.

Долг «Платеж долгом красен» (черен?). «По чувству рабства, при­нимая его за чувство долга» (Ф. Степун, Из писем прап., 163).

Дорога На меня много влияли, поэтому я очень не хочу ни на кого влиять, никого не сбивать на свою дорогу, поэтому суечусь, чтоб с каждым во время разговора пройти кусочек его пути, а потом по междорожью, спотыкаясь, возвращаюсь на свой.

Душа «Чем больше я всматриваюсь в доктора, тем больше мне кажет­ся, что его душа — это общественный магазин, принадлежа­щий всем классам и сословиям. Каждый берет свой любимый товар и уходит удовлетворенный. А интеллигентная докторс­кая совесть стоит за прилавком и следит за тем, чтобы не было отказа покупателям. В один прекрасный день все товары бу­дут разобраны. Докторская совесть, в сознании исполненного долга, радостно улыбнется, оглянется по сторонам и тут толь­ко заметит, что самого-то доктора нет в магазине, да никогда и не было» (Фельетон в «Летописи», 1916, 2, 240).

Дуплет Ахматова сказала вдове Гумилева: «Вам нечего плакать, он не был способен на настоящую любовь, а тем более к вам» (НГ иссл. итд., 462). Так Хаусмен в предисловии (кажется) к Юве-налу писал: «Что касается такой-то немецкой диссертации о Ювенале, то могу лишь сказать, что она хуже такой-то немец­кой диссертации о Манилии, и это единственная вещь, о ко­торой можно это сказать».

Дорогая Ирина Юрьевна, пишу Вам с трети моего пути, из пастернаковского города Венеции. Встречает меня на вокзале здешний мой приглашатель, говорит: «Рад вас видеть в золотой

голубятне у воды…»; «…в размокшей каменной баранке», отвечаю я. Знаете, почему каменная баранка? Поезд подходит к Венеции по длинной дамбе через лагуну (по дороге в Крым точно такая дамба лежит через Сиваш, Гнилое море). И виднею­щийся берег Венеции издали надвигается выпуклым полукругом с низкими смут­но-каменными строениями по ободу; а вокруг по лагуне маячат редкие камышо­вые островки, как крошки вокруг баранки. Вот какой реальный комментарий везу я для нашего издания.

К сожалению, этот комментарий — весь прок от Венеции. Оказалось, что доклад мой здесь отменен, и я должен пробыть два дня праздным туристом, а я этого не умею. Весь день меня водили по городу два слависта. Помните ли Вы, что у Пастернака есть второе стихотворение о Венеции: «Венецианские мосты», перевод из Ондры Лысогорского, перечитайте, оно хорошее. А потом вспомните, пожалуйста, Марбург; сузьте мысленно его переулочки до шага поперек; на пере­крестках вообразите эти самые венецианские мосты, утомляюще-горбатые, а под ними «голубое дряхлое стекло», которое на самом деле зеленое и очень мут­ное; и считайте, что Вы побывали в Венеции. В довершение домашности через город течет москворецким зигзагом Каналь-Гранде шириной с ту Канаву, что возле Болотного сквера, а по ней ходят речные трамвайчики, только почаще и почище, чему нас. Ходят медленно-медленно, чтобы люди смотрели по сторонам на замшелые мраморные бараки. Домам в городе тесно, они сплющивают друг друга до остроугольности, а каждый дворик называется «площадь».

Чего нет в Марбурге и Москве, так это собора св. Марка, но это очень хорошо. Он страшен патологическим великолепием. Он огромен, под пятью куполами, и на каждой белой завитушке фасада сидит по святому. В куполах вытянутые золо­тые византийские святые, а под ними барочные фрески с изломанными телами и вьющимися плащами.Посредине — православный иконостас, а на нем католичней-шие черные скульптуры двенадцати перекрученных апостолов. Центр внимания — византийская доска в 80 икон, еле видных из-под сверкающего оклада с таким зо­лотом и каменьями, что за поглядение на них берут добавочную плату. Огромный храм так загроможден алтарниками и амвончиками, что в нем не повернуться, и тесная толпа туристов бурлит по нему, как перемешиваемая каша. Туристы — это стада школьничков с цветными рюкзаками и сытые иностранцы. Я вспомнил римского св. Петра — единственное, что я там видел четыре года назад. В нем только голые мраморные стены, уходящие в неоглядную высь, и такой светлый простор, что даже туристические толпы теряются, как на площади

Предыдущий город, Болонья, почти гордится тем, что он не туристический В немулицы — как переулки, вдоль всех по сторонам — серые аркады с портиками, радующимимои античные привычки, амежду ними протискиваются рыжие ав­тобусы. Тяжеловерхий романский собор сросся из нескольких цержвей и похож на темную коммунальную квартиру четырех святых. Над городом, как двузубая вил­ка, стоят две квадратные серые башни, одна прямая, другая наклонная, и на ней надпись из Данте: «Антей стоял в огненной яме, наклонясь, как болонская башня».

В главном моем городе, Пизе, наоборот, Пизанская башня только притворя­ется падающей: чуть заметно. А рядом с ней стоит, шокированный ее кокет­ством, гораздо более привлекательный собор: чинный, угловатый, но весь покры­тый колонночками и арочками, как тюлем. Небо синее, трава зеленая, а собор белый. У него купол, как голубая лысина, а рядом на земле стоит другой купол, по­больше и попышней, как будто собор снял шапку от жары: это баптистерий.

Внутри собора все только светло-серое и темно-серое, как на доцветной фото­графии, и от этого ярче маленькие витражи; на одном — ярко-синий бог держит желтую солнечную систему, вероятно — птолемееву. Сам же город потертый и облезлый, и дом, где кафедра славистики, с виду — как каменный сарай. Зауглом, в ряду других, — рыжий трехэтажный домик- «это все, что осталось от башни Уголино, вот мемориальная доска, а теперь тут библиотека’).

«Итальянские студенты, — говорят, — прилежные: это в них официально на­саждаются угрызения совести за то, что со времен Данте Италия ничего не сде­лала в словесности, а только в живописи и в музыке». Мой старый корреспондент, комментатор «Облака в штанах», то ли нервный из почтительности, то ли по­чтительный из нервности, взял у меня на день две машинописи на свои темы и вер­нулся в отчаянии: потерял их, забыв в телефонной будке вместе с грудой собствен­ных бумаг. Я в тысячный раз вспомнил незабвенные слова Аверинцева после первой его стажировки: «Миша! непременно поезжайте в Италию, там такая же безала­берщина, как у нас». Кстати, каждый собеседник непременно говорит: «Берегите деньги! здесь Лотмана обокрали, Мелетинского обокрали: это уже традиция».

Венецианский Марк был (как будто) золоченый, пизанский собор — белый, фло­рентийский — серый (и небо над ним серое единственный раз за две синих неде­ли). Светло-серый, выложенный темно-серым, — говорят, весь тосканский камень такой. Он — как огромная умная голова над городом, на восьми крепких плечах во всю площадь. Купол словно расшит бисером по тюбетеечным швам, но так высок и важен, что этого не замечаешь. Баптистерий, тоже серый по серому, — как восьмигранный мраморный кристалл, а узкая белая колокольня — как четырех­гранный карандаш. Все очень знаменитые и присутствуют во всех историях ис-кусства.А на соседней площади стоит очень маленький белый микельанджеловс-кий Давид (копия). Маленький, потому что за его спиной огромный бурый фасад ратуши, плоский и островерхий: он при ней, как привратник. А что копия, так это ничего: неподалеку стоит домик Данте, весь построенный сто лет назад. Рядом через переулочек — вход, как в лавочку, и надпись: «Это церковь, где Данте встретил Беатриче Портинари».

Вот в таких и подобных декорациях я был на двух ученых конференциях. Одна, по европейскому стиху, была в белом монастыре над Флоренцией: покатый дере­вянный потолок, временами над ним колокольный звон. Я понимал, о чем говорят, но не псгнимал, чтд говорят. (Впрочем, потом мне сказали, что часто и понимать было нечего.) Другая была в Риме, где делал доклад Успенский. Потом командир итальянских славистов принимал нас дома <…> «Здесь все начальники такие?» — «Нет, есть еще один, он — вальденец». — «??» — «Да, как в XII веке: у них свои цент­ры по всей Италии». — «А чем он занимается?» «Издает «Тень Баркова» с коммен­тариями».

За две недели я чувствовал себя человеком шесть дней: три лекции, две конфе­ренции и один день взаперти в гостиничном номере. Хотел разобраться в кир­пичной каше родного римского форума, поуже не хватило духу. (Хозяевам сказал: «Там все постройки — императорские, а для меня это уже модерн») Зато, проез­жая, видел вывески: улица Геродота,улица Ксенофана,улица Солона,улица Пит-така, кафе «Трималхион». И возле куска древней Китайгородской стены стояла узкич серым клином пирамида Цестия — чье-то необычное надгробие, антич­ный конструктивизм.

Дважды два четыре

Довлеть

Деформация

Я всю жизнь старался, чтобы наука твердо опиралась на дваж­ды два, но никогда не считал «четыре» объективностью: про­сто видел, что насчет дважды два люди лучше всего сумели сговориться между собой (кроме человека из подполья). Но когда я сказал врачу, что так же можно было бы договорить­ся и о том, что дважды два пять, он встревожился обо мне больше, чем когда-нибудь.

в значении «тяготеть» уже стоит в словаре с примером из К Федина. У А Прокофьева (БП, с. 515) есть строчка «И ты ко мне всегда довлей»: значит, в подтексте уже не «давить», а именно «тяготеть». А «конгениальный» в остапбендеровеком значении встретилось в статье А Битова. (Ср. правильно: «А В. <3ве ни го­род ский> всецело принял Ахматову, говоря, что она ему конге­ниальна» — Д Усов Е. Архиппову, РГАЛИ, 1458, 1, 78, 146 об.) А Льва Толстого «великим иересиархом» назвал Ю. Нагибин в предисл. к.- Н. С. Лесков, Рассказы, М., «Сов. Россия», 1976, с. 6.

речи в стихе, по ранним формалистам: кто помнит войну, тот помнит, как Левитан читал концовки сталинских приказов — с паузами не логическими, а ритмическими: «Вечная слава героям, / павшим в борьбе за свободу / и независимость на­шей Родины».

Ефрем Сирин Власть грешила любоначалием, а интеллигенция праздно­словием (Ф. Степун, I, 307).

Евреи (Рассказывала М. Климова в Худлите.) В электричку сел пьяный парень и стал поносить евреев. Соседняя старушка спросила: «И Горбачев еврей?» — И Горбачев, и Раиса. — «И Лигачев?» — И Лигачев. — «А ты сам?» — Не еврей, но хочу в Израиль.

Еще «Ты молодая, а я — еще молодая», — говорила Пыжова Ник-ритиной (восп. Мариенгофа,429). Ср. у С. Крж: «Еще не уже, но уже не еще».

Если Завещание пожизненного президента Урхо Кекконена начи­налось словами: «Если я умру…»

«Вы живы?» — «Приходится». Из разговора

«Жизнь — усилие, достойное лучшего применения». — Карл Краус.

Жизнь «А пребывание наше здесь — не жизнь, не житие, а только именно пребывание — …» (Лесков, письмо 2309.1892).

Жизнь «Не могу же я относиться к этому, как к литературе, — только как к жизни, то есть бесчувственно. Или хотя бы: бессловесно».

Жизнь Увайсу предложили денег, он отказался: «Не надо, у меня есть одна монета». — Надолго ли? — «Поручитесь, что я проживу дольше, и я приму ваш подарок». Суфийская притча.

Жизнь Коме, правда от 15 дек 1990: в Чите организовано общество «За выживание» в помощь бедствующей советской медици­не. Можно было бы расширить смысл названия и вступать в него поголовно.

«Жить по слабости — по крепости — по оплоту — по пуге»: расска­зывала С. Никитина о тувинских старообрядцах. («Мы — ста­рообрядцы, староверы — это евреи».)

Жанр Афиша, художественное чтение: «О. Мандельштам. Раковина. монолог в трех субстанциях». Афиша, спектакль: «Ч. Айтма­тов. И дольше века длится день: метафора в двух частях».

Жанры Цельтис был Сумароковым от Ренессанса.

Жена «The most basic of the support systems Russian poetry has used over the years: wives* — начинается рец. Дж Смита на издание семейной переписки Северянина. «Наслоения жен», выраже­ние Ахматовой. «Очередное междуженье», выражение артис­та Козакова. НН., будучи женат три раза, перед разводом каж­дую жену учил переводить для заработка; при его жизни они друг друга ненавидели, а после смерти скооперировались и монополизировали переводы такого-то французского ходо­вого автора. «Первая вдова», «вторая вдова».

Жена Из вопросника М. Фриша: «Что побудило вас к женитьбе: …з) виды на наследство, и) надежда на чудо, к) мысль, что это чистая формальность? — Хотели бы вы быть вашей женой?» — Жена НН. — единственная женщина, которой я сочувствую больше, чем своей жене.

Женщина Дочь сказала: «Гумилев — поэт для женщин, он пишет так, как будто на него смотрит женщина». Она не знала, что Блок буд­то бы сказал об Ахматовой: «…как будто на вас смотрит муж­чина, а нужно — как будто смотрит бог». Степун добавлял: «А Цветаева — как будто на нее смотрит Гете или Гельдерлин». Не думаю: если бы она чувствовала взгляд Гете, она бы не на­писала многого из того, что написала.

Журчание К. Чуковский писал: «Как хорошо, что у нас есть Борис Зай­цев, и какой это был бы ужас, если бы вокруг были только Борисы Зайцевы». Наверное, это можно сказать о любом пи­сателе.

Заглавие и однострочное стихотворение К Лемминг:

К ВОПРОСУ О ВЫМИРАНИИ Хорошо вымирать в дурной компании.

Заглавие Е. Г. Эткинд коллекционирует заглавия, изъятые из Пастерна­ка: «По живому следу», «Глухая пора листопада», «Это было при нас» и даже *La mise a mort» («гибели всерьез»). Первый вы­пуск сб. «Пастернаковских чтений» велели назвать цитатой: «ну вот как о Мандельштаме — «Сохрани мою речь»». Значит — «Быть знаменитым некрасиво» или «Ты вечности заложник». (Предпочли первое: пикантнее.) Посмотрев на содержание, я предложил: «Какая смесь одежд и лиц», К Поливанов попра­вил: «Сколько типов и лиц…»Ср. ВЛАСТЬ.

Заглавие Звонит Т. Б. Князевская: затевается сборник к юбилею Д. С. Лихачева, примите участие и подумайте о заглавии. С. Ав. предложил «Венок». Говорю: «хорошо», а потом соображаю, что это скорее подошло бы для покойника. Посылаю статью «Иноязычная фонетика в русском стихе». Через неделю узнаю: Л. хотел бы, чтобы название было «Русское подвижничество». Господи, думаю, и под такое-то заглавие — мои выписки из мадам Курдюковой?..

Заглавие Оказывается, молодым поэтам нельзя было называть книгу просто «Стихотворения», требовалось особое разрешение свы­ше: это было что-то вроде заявки на мемориальную доску.

Заглавие К. заметила, что роман «Чего же ты хочешь?» продолжает тра­дицию не только «Кто виноват?» и «Что делать?», но и «Чей нос лучше?». Была книга «Пудреное сердце» В. Курдюмова и «Сердце пудреное» Л. Моносзона. Были сборники стихов «Тре­тий глаз» и «Третье око».

Заглавие В. Звягинцевой в гимназии задавали сочинение на тему •А звуки все лились, и звуки все рыдали» (РГАЛИ, 1720,1,64).

Зайцы и басня. Оскар Уайльд собирался топиться в Сене, увидал чело-лягушки века у парапета. *Etes-vous aussi un desespere?* — «Non,

monsieur, je suis un coiffeur*. Тогда Уайльд раздумал. Ср. при­меч. О. Гильдебрандт к дневнику Кузмина 1934: С. Бамдас хо­тел кончать с собой, она ему сказала: «Моня, купите сперва новую шляпу», он купил и передумал.

Знак (В. Калмыкова:) «Семиотически выражаясь, Ахматова стала вывеской самой себя».

Звук

Зекундерлите-ратур

Итальянец ругался на извозчика: «Четырнадцать!», будучи уве­рен, что такое созвучие может быть лишь страшнейшим ру­гательством (В. Соллогуб, 444).

Когда С. А. настаивает на подлинности, — может быть, это недоверие к Sekundarliteratur? А я ею дорожу, потому что под­линный текст я вижу только своими глазами, а через Sekun-dar — разными. «Если мне что-то кажется — значит, это не так».

Запятая «Я — запятая, а вы угадайте, в каком тексте» (А Боске).

Загон В Псковской губ. еще в конце XIX в. крестьяне в голодные зимы впадали в спячку, экономя силы: просыпались раз в день съесть кусок хлеба и напиться, иногда протопить печь; назы­валось это «лежка» (СЗ 46; так Шенгели студентом в Харькове от голода жил лежа).

Закон Профессору Вахтеру в Дерпте говорили: «Негг Dr. Wachter, Sie sind dummer, als die russische Gesetze dieses erlauben». Он отве­чал: «Негг NN, ich kenne die russische Gesetze nicht» (Пирогов).

Зависть 17.11.1982 в передовице «Правды» было написано: «Советс­кий народ с завидным спокойствием встретил известие о кончине…»

Заумь

Злободневность

Слово «кварк» физики взяли из «Финигана» Джойса как заум­ное, но это оказалось венское жаргонное словечко от славян­ского «творог» (от «творить», как fromage от formare) (от В. Вс. Ив.).

Катаев написал на книжке «Изразец» Шенгели: «Я глупостей не чтец, а пуще — изразцовых». Шенгели, узнав об этом через двадцать лет, написал в тетрадь эпиграмму на Катаева — РГАЛИ 2861. 1. 10.

Задача «Если один человек выкопает яму за сто минут, значит ли это, что сто человек выкопают эту яму за одну минуту?» Можно жить, когда работу троих нужно сделать за один месяц, но трудно — когда за один день.

Свидетелем настоящего чуда я был один раз в жизни. У Державина есть знамени­тое восьмистишие: «Река времен в своем стремленьи…» Глядя на эти стихи, я од­нажды заметил в них акростих «РУИНА*, дальше шло бессмысленное «ЧТИ». Я поду­мал: вероятно, Державин начал писать акростих, но он не заладился, иДержавин махнул рукой. Через несколько лет об этом акростихе появилась статья М. Холле: он тоже заметил «руину» и вдобавок доказывал (не очень убедительно), что «чти*

значит «чести». Я подумал: вот какие бывают хозяйственные филологи: заметил то же, что и я, а сделал целую статью. Но это еще не чудо. У хороших латинистов есть развлечение: переводить стихи Пушкина (и др.)латинскими стихами. Я это­го не умею, а одна моя коллега умела. Мы летели с ней на античную конференцию в Тбилиси, я был еще кандидатом, она — аспиранткой, ей хотелось показать себя с лучшей стороны; сидя в самолете, она вынула и показала мне листки с такими латинскими стихами. Среди них был перевод «Реки времен», две Алкеевы строфыЯ посмотрел на них и не поверил себе. Потом осторожно спросил: «А не можете ли вы переделать последние две строчки так, чтобы вот эта начиналась не с F, а с Т?» Она быстро заменила flumine на turbine. «Знаете ли вы, что у Державина здесь акростих?» Нет, конечно, не знала. «Тогда посмотрите ваш перевод». Начальные буквы в нем твердо складывались в слова AMOR STAT, любовь переживает руину. Случайным совпадением это быть не могло ни по какой теории вероятностей. Скрытым умыслом тоже быть не могло: тогда не пришлось бы исправлять stef на stat. «Чудо» — слово не из моего словаря, но иначе назвать это я не могу. Перевод этот был потом напечатан в одном сборнике статей по теории культуры в 1978 г.

Иконостас Богатая рифма (с опорным согласным) во французской по­эзии ценится, а в немецкой считается смешной. Я обнаружил, что когда в русской поэзии нач. XX века стала возрождаться богатая рифма, то первым ее вводителем был Вяч. Иванов, казалось бы, человек не французской, а немецкой культуры. Я сказал об этом С. Аверинцеву, он ответил: «Знаете, бывает, что в иконостасе у человека стоят одни иконы, а молится он совсем другим…» Заглавие его альманаха «Кошница Ор» — перевод заглавия «La corbeille des Heures» Анри де Ренье, ко­торого Иванов никогда в жизни не афишировал.

Интеллестуализм Померанц сказал на конференции Г. Левинтону: «Интерпре­тация без онтологической основы ведет к бездуховному ин­теллектуализму». Теперь я знаю, кто я такой: я бездуховный интеллектуалист.

Интеллигенция (Е. Путилова): «Сидоров начал говорить: Я, как интеллигент­ный человек… Я сказала: Я уже знаю все, что вы скажете».

Интеллигенция Л. Толстой получил письмо за подписью «гражданка»: «Если народ будет благоденствовать, что тогда делать интеллиген­ции?» (Маков. I, 392). См. LARMOYANT.

Ижица Начертили журавли В тучах ижицу. Тучи сели до земли, К лесу лижутся.

(Стихи рабкора, КрН 1926,3,235)

Индивидуаль­ность

Хорошим в искусстве нам кажется золотая середина (для каж­дого своя!) между привычным и непривычным: сплошь

привычное — «плохая поэзия», сплошь непривычное — «во­обще не поэзия». Пародия пародирует или крайности при­вычного (тогда она жанрово-стилевая — лучше сказать «ро­довая»), или крайности непривычного (тогда она индивиду­альная). Горький пародировал общесмертнический стиль, а Ф. Сологуб принял это за индивидуальную пародию, переоце­нивая свою неповторимость.

Интерпретация Не спешите по ту сторону слов! несказанное есть часть ска­занного, а не наоборот.

Интерпретация Обычно вольные интерпретации стихов Пушкина сводят их к экзистенциальным отвлеченностям или сексуальным не­пристойностям. Было бы проще теми же приемами свести их, скажем, к выбранным наудачу стихам Лермонтова. Или к соб­ственным стихам интерпретатора, потому что Пушкин, ко­нечно, хотел писать именно так, но не мог.

Изнанка «Я всегда говорил, что у каждой изнанки есть свое лицо», — сказал мне В. Холшевников. А Ю. Т. говорил: любишь саночки возить, люби и кататься.

Игра «Современный читатель не хочет читать классиков: жизнь была тяжка, и для социально безопасного проигрывания ее эмоций была придумана литература, — теперь сама эта лите­ратура стала тяжка, и для проигрывания ее придуманы лег­кие суррогаты» (вариация мысли И. Аксенова, слышанная на конференции в Таллинне ок. 1982 г.). «Что такое история — скверная или мировая? Игра умных с умными в дураки» (С. Крж, «Писаная торба»).

Идея «Если голова, придумавшая идею, недостойна ее, идея отбра­сывает голову» (С. Крж, там же). Так в Спарте, когда в собра­нии (итд; см. КТО?).

«Изгнание — не то место, где можно отучиться от высокомерия», гово­рит Ду Фу у Брехта.

Ich und du «Ты — это я, но я — отнюдь не ты» — строчка из пародии Су-инберна на философию Теннисона («The higher Pantheism in a Nut-shell»). Если был поэт, самим богом назначенный, что­бы его переводил Бальмонт, так это Суинберн; но Бальмонт не перевел из него ни строчки и предпочитал Теннисона. Даже скандалы у них были одного стиля. Когда после смерти Суинберна разобрали его бумаги, Хаусмен сказал: что ж, ма­зохизм по крайней мере дешевле, чем садизм.

Имя Ю. Минералов говорил о современной поэзии: фамилий мно­го, с именами — осечка.

Иконика

Изм

Искренность

невидимая — в концовке «Онегина»: «Итак я жил тогда в Одес­се… [Но мы забыли о повесе…]». «Повеса» — из I главы, кото­рую там начинал писать Пушкин; для Пушкина вычеркивание этой строки было материализацией ее содержания — забве­ния. (Замечено В. Смириным, см. НОСТАЛЬГИЯ).

Классицизм в школе (в вузе?) следовало бы изучать по Су­марокову, романтизм по Бенедиктову, реализм по Авдееву (самое большее — по Писемскому), чтобы на этом фоне боль­шие писатели выступали сами по себе.

Красивым считается то, что редко; искренним — тоже. При­мер Б. Ярхо: у скальдов канонизировалась панегирическая песня, а любовная выживала только личным талантом авто­ра, у трубадуров — наоборот. Поэтому у скальдов нам кажет­ся искреннее мансанг, а у трубадуров — сирвенты. А у Катул-ла?

Институт (и не только), памятные коллективные труды: «Цусимский мировой принцип, — говорил Н. И. Балашов, скорость эскадры опре-

литературы деляется скоростью самого медленного корабля». Ак Тарле, когда его часть в каком-то коллективном труде редактирова­ли и унифицировали, говорил: почему это, когда постное попадает в скоромное, то не страшно, а если скоромное в постное, то нехорошо? (Тарле,292).

История не телеологична и не детерминированна, это бесконечная дорога в обе стороны до горизонта, русский проселок под серым небом.

История — это область, в которой никогда нельзя начать с самого на­чала (Я. Буркхард).

«История принадлежит поэтам, потому что из нее ничто не вытекает» (П. Сухотин. «Перчатка: записки русского кота». Альм. «Ветвь»).

История Стиховед Р. Папаян был выдвинут в депутаты Верховного совета Армении, соперниками были три директора и началь­ник тюрьмы, в которой Папаян сидел когда-то за армянский национализм. (Лотман, у которого он учился, воскликнул: «Вот за что я люблю историю!») На встречах с избирателями того спрашивали, какого он мнения о Папаяне; у того не хва­тило умения ответить «примерного поведения», и он отвечал: «Много их проходило, не упомнишь».

Изоляция В 1916 в Галиции город Чертков был закрыт, как необитае­мый остров; как жили — неизвестно; а что делали — извест­но: штудировали каждый день старую «Киевскую мысль» и

учили наизусть Шиллера и Гете, старые и молодые, — своего рода спорт. (Восп. Ан-ского—Рапопорта, НЖ 86, 1967).

Интонация Бунин говорил: начал читать Мережковского об ап. Павле, за­снул, а проснувшись, увидел, что читает о Наполеоне. А может быть, это были Жанна д’Арк и Дант (восп. Бахраха).

Интертекстуаль- Эпиграф к ней: «Никто-никогда-ничего-не сказал в первый ность раз». В соответствии с сентенцией, не помню ее автора.

Интертекстуаль- А чем, собственно, интертекстуальная интерпретация лучше ность психоаналитической или социологической? Те вычитывают

в тексте эдиповы и классовые комплексы, а эта — всю миро­вую литературу, существовавшую до (а иногда и после) этого текста.

Интим Вен. Ерофеев был антисемит. Об этом сказали Лотману, ко­торый им восхищался. Лотман ответил: «Интимной жизнью писателей я не интересуюсь».

Информация А Устинов рассказывал: еще до Интернета американские сла­висты организовали общую сеть e-mail для профессиональ­ных справок. Сразу поступили два запроса: откуда это: «Мы все глядим в Наполеоны» и «Одна, но пламенная страсть»?

ИНТЕРВЬЮЕР говорил «А вот интересно…» и, порассуждав, сходил на нет.Я спра­шивал «Как, значит, вы формулируете свой вопрос?», хватал бумагу и писал от­вет письменно: вероятно, казалось, что это разговор глухого с немым Кончив, я спросил, почему он так бессвязен? «А я работал в Независимой газете». И кого ин­тервьюировали? «Л. Рубинштейн, Сорокин, Пригов…» «Все ясно, это люди творчес­кие, они, наверное, как Зюганов, который, о чем ни спроси, начинает отвечать свой символ веры, — так и они на любой вопрос начинают самовыражаться. Они творческие, им есть о чем самовыразиться, ая- нет, поэтому я с большим ува­жением отношусь к вашим вопросам» итд. Он не возражал. («Жаль, что вы не отвечали устно: в разговоре приходят интересные вопросы». — «А мне не прихо­дят интересные ответы*.)

Кто? «Для Бахтина мысль неотделима от личности». Есть садисти­ческая игра: предложить собеседнику несколько малоизвест­ных стихотворных строк и допрашивать его: хорошо или плохо? Мало кто догадается перевести ответ в «мне нравит­ся» или «я равнодушен» — даже хорошие ценители отвечают «Вы сперва скажите, чье это…» (При мне В. Рогов перед колле­гами-переводчиками с сокрушительным пафосом прочитал несколько стихотворений и требовал оценки; но даже Левик отвечал: «Скажите, чьи…» Это оказались стихи Агаты Кристи.) Об этом есть известная формула: «неважно, что, и неважно, как, а важно, кто» Я прочитал ее в старом «Крокодиле», но

Кто

Кукушка и петух

Коловратность

Китч

то же самое, оказалось, говорил художник Ренуар. Не правда ли, есть разница в авторитетности? — Так в Спарте, когда в собрании дурной человек подал хорошую мысль, ему велели сесть, а хорошему человеку — повторить эту мысль.

(см.выше). «Нам нужны не великие потрясения, но великая Россия» — первым сказал не Столыпин, а член совета Мин. внутр. дел по фамилии И. Я. Гурлянд («Отеч. ист.», 1992,5,166).

Пастор, венчая двух непригожих молодых, напутствовал их так Любите друг друга, дети мои, потому что если не будет в вас взаимной любви, то кой черт вас полюбит (Вяз., 8,179).

В Ереване над городом высился памятник, его сняли, а что поставили? Ничего. Сын сказал: надо кубик с надписью «Не­ведомому богу».

Гурджиев — философский китч, сказал М. Мейлах. Может быть, так можно сказать про всю так называемую философс­кую поэзию?

«Каянья много, обращенья нет» (Даль, 203).

Кумиры современные. «Не поклонюсь твоим коммерческим богам» — было в некоторых записях «Максимилиана» задолго до пере­стройки.

Красота как целесообразность без цели (НМ, 1986, 7). Писатель Гай­дар зашел в парикмахерскую: «А вы можете сделать меня брю­нетом?» — покрасили; «а кудрявым?» — завили; «ну, а теперь, пожалуйста, наголо!» — и, расплачиваясь: «Интересно же!»

Красота Фотография Бальмонта с надписью А Н. Толстому: «Красиво­му — красивый» (РГАЛИ, 2182. 1. 140—141).

Красота Гумилев говорил жене: «Помолчи: когда ты молчишь, ты вдвое красивее» (НГ: иссл., мат., библ., 425).

Серия снов О. Седаковой. «Как убили Мандельштама». Мы идем по Манежной площади — очевидно, с Н. Як. Впереди, за три шага О. Э. Подойти к нему нельзя. При этом мы знаем условие, при котором его заберут, а он нет Условие — если он остановится у ларька. Ларьков очень много: сладости, сигареты, открытки. Он все время заглядывается, а мы внушаем на расстоянии: иди, иди, иди. Но напрас­но. Он остановился, и его увели. Мы выходим на Красную площадь. Там парад. Гене-ралразводит войска. Войска исчезают, как дым, во все четыре стороны. Тогда по пустой площади очень громко он подходит к Н. Я, отдает честь и вручает «Ра-порт*: «1) Удостоверяю, что Вашмуж бессмертен. 2) Он не придумал новых слов, но придумал новые вещи, 3) Поэтому не кляните меня. — Генерал*. — Мы оказыва-

емся в ложе роскошного театра. На сцене — Киев.Лежит мертвый О. Э, а над ним растрепанная женщина кричит: Ой, який ще гарний!

•Как болела Ахматова». Ахматова лежала посреди комнаты и болела. Другая Ахматова, молодая, ухаживала за ней. Обе были не настоящие и старались это скрыть, то есть не оказаться в каком-то повороте, — поэтому двигались очень странно. Появился Ю. М. Лотман, началась конференция, и было решено: «Всем плыть в будущее, кроме Н,у которого бумажное здоровье».

•Как Пастернака отправили по месту рождения». Пастернака я встретила на лестнице, он был очень взволнован: «Подумайте, меня заставили заполнить ан­кету. Место рождения. Ну какое же у меня может быть место рождения? Я и написал Скифо-Сарматия. А теперь всех высылают по месту рождения».

«Бродский». Бродский приехал из Америки в Одессу покататься на трамвае. Трамвай шел по воздуху над морем цвета чайной розы. Было очень приятно.

«Чехов*. На переходе «Парка культуры» возле неработающих автоматов стоял Чехов и глядел на толпу таким взглядом, как будто он Христос.

«Шостакович». Шостаковичу я сдавала экзамен по древнерусской литературе. Он поставил на пюпитр натюрморт и сказал пожалуйста. Д притворяясь, что все остальное мне понятно, спросила: А сколькими пальцами играть? — Конечно, как при Бахе. — Откуда-то я вспомнила, что восемью, но это оказалось очень трудно, потому что я загибала не большой палец, а безымянный. Когда натюр­морт кончился, оказались обыкновенные ноты Но я рано обрадовалась: эти ноты были вишни, и если ближние можно было сыграть, то дальние никак Я придума­ла, наконец, и клавиатура стала круглой, так что дальние ветки оказались вни­зу. Но на следующей странице появилась уже гроздь — не то винограда, не то си­рени, бесконечно многомерная. В отчаянье я отрываю руки от клавиш и шевелю в воздухе — и звучит неимоверная, божественная трель. Это телефонный звонок

Катарсис И. Бабель к А. Слоним 26 дек 1927: «Мой отец лет 15 ждал на­строения, чтобы пойти в театр. Он умер, так и не побывав в театре».

Канонизация При отборе в классики XIX в. в 1920-е годы чаще спрашива­ли «а ваши кто родители?», а в 1930-е — «чем занимались вы до 1917 года?»

Каракатица — о Горьком в «Сумасшедшем корабле»: «…не хлопотал о соб­ственной биографии, не подчищал с осторожностью каждый жест, чтобы привести его в согласование с предыдущим, не выбрасывал скепсис перед каждым явлением, чтобы дать воз­можность и время своему суждению отстояться…»

«Кирилов вам нравится только потому, что он тоже заикается», — ска­зала Р. Я перечитал главы о нем: нет. Пьет чай, забавляет дитя мячом, благодарен пауку на стене, говорит «жаль, что родить не умею». Уверяют, будто Достоевский обличал: «Если Бога нет, то все дозволено, и можно убивать старушек»; нет, самый последовательный атеист у Достоевского утверждает своево­лие, убивая себя, а не других, и не затем, чтобы другие тоже

стрелялись, а чтобы оценили себя, полюбили друг друга и стали счастливы. И уважает Христа, который (понятно) в Бога тоже не верит, но учит добру. Такой его Христос похож не только на горьковского Луку, но и на Великого инквизитора: после этого понятнее, почему Христос его поцеловал.

Кстати «У кого Бог в душе, тому все дозволено» — смысл надписи Б. Пастернака к дочери Л. Гудиашвили ок.1959 (восп. В. Лав­рова, ОГ 140396). Вот тебе и нигилизм.

Кукольник его романс «Как сон неотступный и грозный…» («Я стражду!..»), скрестясь с некрасовским трудовым амфибрахием «Мороза Красного носа», породил «Армению» Мандельштама: «Как бык шестикрылый и грозный…»

Кутерьма — от тюркского кютерьмек, обряд при выборах хана, когда его поднимали на войлоке, как на щите. Теперь мы знаем эти­мологию политических событий.

Кухня Когда в МГУ приезжал Якобсон, Ахманова из тревожной ос­торожности представила его: «Американский профессор Р. Джекобсон». Як начал: «Собственно, меня зовут Р. О. Я., но моя американская кухарка, точно, зовет меня м-р Джекобсон».

Культура Дочери была нужна нервная разрядка, она пошла в магазин и встала в очередь. Сказала соседке: «Крыса!» Та ей: «А еще в оч­ках!» Пришлось ответить: «Сама культурная!» — и та смолкла.

«Культура выразился X. Смит о помехах перестройке, зависти»

Киллер Романист в «Московском листке» за каждое убийство брал сверх гонорара 50 рублей, а за кораблекрушение с тысячей жертв просил по полтиннику, но тут Пастухов его прогнал (НЖ 171, 263).

Класс Гражданская война началась и кончилась крахом классового чувства перед национальным: началась чехословаками, а кон­чилась Польшей.

Комментарий — для какого читателя? Давайте представим себе коммента­рий к Маканину, написанный для Пушкина.

Континуум по-русски — «сплошняк».

Компромат (Дн. М. Шкапской, 1939): Вал. Герасимова сказала: опять нач­нут обливать друг друга заранее заготовленными помоями. М. Левидов ей: в английском языке есть 86 синонимов драки,

но нет помоев. — А. С. Петровский говорил, что, когда его хва­лят, ему кажется, что его обливают теплыми помоями (Мин. 6,31).

— три горы родили треть мыши. (Кажется, сказал 3. Папер-ный.) См. также ИНСТИТУТ…

«Такая орфографическая ошибка, которую под силу сделать разве что вчетвером» (Дневник Гонкуров, 23 дек 1865).

«Потом я узнал, что картежные шулера тоже говорят друг дру­гу: коллега» (восп. Милашевского).

В августе 19 И Турция предлагала России тайный союз — но мы уже мечтали о Константинополе и даже не сообщили об этом предложении союзникам. В 1915 Греция предлагала Рос­сии совместный удар на Константинополь — но мы не могли вступать в Константинополь вместе с какими-то греками.

Постмодернизм — поэтика монтажа из обломков культурно­го наследия: разбираем его на кирпичи и строим новое зда­ние. У этой практики — неожиданные предшественники: так Бахтин учил обращаться с чужим словом, так поздний Брю­сов перетасовывал в стихах номенклатуру научно-популярных книг. В конце концов, и Авсоний так сочинял свой центон. Когда я учился в школе, мы с товарищем выписывали фразы для перевода из английского учебника («У Маши коричневый портфель») и пытались собрать их в захватывающую новеллу; теперь я понимаю, что это тоже было постмодернизмом.

Еще к постмодернизму: эпиграфы вместо глав в кульминации повести С. П. Боб­рова «Восстание мизантропов». Гл. XII, конец: …Так как еще старая фернейская обезьяна писала об этих- «главное безумие их состояло в желании проливать кровь своих братьев и опустошать плодородные равнины, чтобы царствовать над кладбищами». — Гл. XIII, эпиграф. Наши философы воткнули ему большое дерево в то место, которое д-р Свифт, конечно, назвал бы точным именем, ноя не назову из уважения к дамам (Микромегас). Две строчки точек — Гл. XIV, эпиграф. Приве­ли волка в школу, чтобы он научился читать и сказали ему: говори А, Б. Он сказал: «ягненок и козленок у меня в животе». (Хикар). Две строчки точек — Гл. XV, эпи­граф. Была раскинута сеть намусорной куче, и вот один воробей увидел эту сеть и сказал: «что ты здесь делаешь?» Сеть сказала: «ямолюсь Богу». (Текст).- Две пре­дыдущие главы хороши главным образом тем, что никак не утомят читателя, доползшего до них. Это их главное достоинство. Автор понимает это. Кроме того, они освящены авторитетами и нимало не запятнаны личными опытами авто­ра. Шутнику остается только сказать своей даме, что это самые интересные главы в повести и что жаль, что таких глав только две, — но так как такие-то главы он и сам может сочинять в любом количестве, то и предоставим ему это приятное занятие. Мы же обращаемся к серьезным людям. Мы, правда, не осмели­лись сказать это ранее пятнадцатой главы… итд.

Коллективный труд

Коллективный труд

Коллега

Константино­поль

Кирпич

Larmoyant «Наша традиционная лармуаянтность», сказал С. А. на дискус­сии о роли интеллигенции в (итд).

•Лаиса имя, бывшее в распространении среди греческих гетер и став­шее нарицательным для женщин с независимым понятием о моральном кодексе» (Е. Боратынский, «Стих, и поэмы», «Совр.», 1982, с. 214, «словарь устаревших слов»).

Латынь Tenia vigilia точно переводится «собачья вахта» (Лица, 5,266).

Любовь Боккаччо в «Филоколо» различает любовь к Богу, любовь-страсть и любовь продажную: о первой умалчивает, третью презирает, а от второй предостерегает начало ее — страх, середина — грех, а конец — досада.

Любовь «Сухая любовь», платоническая (Даль). «Любовь вперебой», заглавие раздела в «Частушках» Симакова.

Любовь «Хороший шахматист умеет играть, не глядя на доску, хоро­ший влюбленный — любить, не глядя на женщину» (С. Кржи­жановский, 1991, 104).

Любовь Н. Н. остался душеприказчиком большого филолога; тот, зная цену точным фактам, позаботился оставить у себя в архиве собственноручный донжуанский список. Я не удержался и спросил: «Аннотированный?»

Любовь «Если управлять людьми как добродетельными, они будут любить ближних; если как порочными, они будут любить эти порядки» (Шан Ян, V в. до).

Любимые авторы Льва Толстого — Тютчев и Буренин, его «Стрелы* — «сти­хотворения прекраснейшие» (Маков., 1,328). Любимым поэтом Льва Толстого был Беранже, любимым прозаиком Б. Пастернака был Голсуорси (В. Шаламов, Зн. 1995,6). «Гренада» Светлова лучше всего Есенина, писала Цветаева Пастернаку.

Лягушка, на поле увидевши быка, Влюбилася в его широкие бока.

Граф Хвостов

Личность Я — ничто как личность, но я — нечто как частица среды, скла­дывающей другие личности.

Личность — скрещение социальных отношений. Такова была купчиха Писемского, любившая мужа по закону, офицера из чувства и кучера для удовольствия.

Личность Раньше я называл себя «скрещение социальных отношений», теперь — «стечение обстоятельств».

Личность Комментарий к Авсонию, конечно, весь компилятивный (см. ИМПОРТНЫЙ), но я и сам ведь весь компилятивный (к сожа­лению, не импортный, а очень среднерусский). Б. Ярхо пи­сал в письме: «Люди все чаще кажутся мне книгами, и порой я становлюсь в тупик перед замыслом их сочинителя». Так что мое дело как филолога — разобраться в источниках себя.

Ломовая мышь — родная мне порода. Стать бы чеширской мышью — ломо­вой улыбкой без плоти.

Логика «Можно ли сомневаться в искренности крещения Мандель­штама, если он в это время писал: В спокойных пригородах снег сгребают дворники лопатами?..» Говорилось на конфе­ренции «Кризис России XX в.», что заседала под путч 1991 г. Нехорошо мне ходить на совет благочестивых.

Литература «Первым лефовским сочинением было «Земледелие» Катона», факта сказал В. Смирин.

Лепетация слово в дополнениях к Словарю языка Пушкина (по черно­викам). Сокровищем родного слова (Заметят важные умы) Для лепетации чужого Безумно пренебрегли мы.

Лыжи Старый Прозоровский и после Аустерлица считал Кутузова мальчиком, «а этот мальчик (прибавлял Ермолов) и сам уже ходил как на лыжах» (Вяз., 8, 170).

Сон в больнице. Голубой гроб, но вместо крышки — голубая же клеенка, приколо­тая кнопками; надо его выносить, но я замечаю под клеенкой шевеление, выни­маю кнопки из изголовья — из щели, змеясь, вылезает Евгений Онегин в цилиндре, отряхивается и говорит: «Надо что-то делать с Пушкиным».

Марр Набоков и Гете сходны естествоиспытательским взглядом на мир (только Н. приравнивает живое к неживому, а Г. наобо­рот); а Белый и А Н. Толстой схожи выведением всего на све­те из жеста. Когда критиковали марровский «язык жестов», кто-то сказал: «Да как же в труде мог родиться язык жестов, если руки были заняты?»

Мы Старый Оксман в письме Чуковскому цитирует «Нас мало, да и тех нет».

Мировоззрение «Рок — не музыка, рок — мировоззрение», сказали мне. Я вспомнил, что еще в 1972 г. была конференция о том, что верлибр — это тоже мировоззрение. А для некоторых буква ять — тоже мировоззрение. Г. Н. Поспелов говорил, что ми­ровоззрение у него марксистско-ленинское, миросозерцание

чиновничье-бюрократическое, а мироощущение голодран-ческое (5 Тын. чт, 434).

Карлейль, «Философия свиньи»: «Кто сотворил свинью? Не­известно. Может быть, колбасник?»

не есть орган мышления, а орган выживания (говорит био­лог А. Сент-Дьердь). Он устроен таким образом, чтобы заста­вить нас воспринимать как истину то, что является только преимуществом.

Мандельштаму пеняли за апологию большевика, он отве­чал: «»Угольный мозг» — разве это комплимент?» Да, компли­мент, потому что он — от «донецких, горючих и адских». Ср. МЕТОНИМИЯ.

«Без меня народ неполный»? Нет, полнее, чем со мной: я — отрицательная величина, я в нем избыточен.

В американском докомпьютерном анекдоте университетский завхоз жалуется на физиков и биологов, которым нужны при­боры: «То ли дело математики — им нужны только каранда­ши и резинки». И мечтательно: «А философам даже резинок не нужно…» Если философия есть философствование, то да. Эйнштейн о философах: «Как будто у них в животе то, что не побывало во рту».

МАТЕМАТИКА. «Когда число слушателей меньше одного, я отменяю лекцию», — говорил А. Есенин-Вольпин. В университете нам, второсортным отделениям — античникам, восточникам, славистам — русскую литературу второй поло­вины XIX века читал А А Сабуров, автор книжки о «Войне и мире». Читал он так, что от раза к разу аудитория пустела. Он, бросая взгляд с кафедры, изящ­но говорил: «Наш круг час от часу редеет?..* Наконец, в амфитеатре оказался только один слушатель (это был я) — отменил ли он лекцию, я не помню. По­том в блоковском «Литнаследстве* я прочитал дарственный инскрипт Блока Андрюше Сабурову, одиннадцатилетнему: он был племянником Метнеров. А мы и не знали.

Миф «Война с Телефом перед Троянской войной — это что-то вро­де финской кампании», — сказал И. О.

Мысль изреченная есть ложь, но из этого еще не следует, что мысль неизреченная есть истина. «Между пифагорейцами, которые умели познавать и молчать, и Аристотелем, который умел говорить и сообщать познанное, за спиною у Платона, кото­рый с героической безнадежностью бьется вместить в слово

Метафизика

Мозг

«Мир начинался страшен и

велик»

Математика

Математика

полноту молчания, стоит Сократ, который умеет умолкать — подводить словами к молчанию, передавать труд от повиту­хи-речи — роженице-мысли».

Ты помнишь, жаловался Тютчев: Мысль изреченная есть ложь? Ты не пытался думать: лучше Чужая мысль, чужая ложь… ..И было в жизни много шума, Пальбы, проклятий, фарсов, фраз, Ты так и не успел подумать, Что набежит короткий час, Когда не закричишь дискантом, Неубежишь, не проведешь, Когда нельзя играть в молчанку, А мысли нет, есть только ложь.

И. Эренбург, 1957

Минута (когда все встают со стульев: «конский пиетет», выражался молчания Розанов) в I960—1990-е гг. в среднем длилась 20 секунд.

В «Затмении» Антониони незабываемая минута молчания среди биржи длилась все-таки 30 секунд. Когда в античном секторе ИМЛИ мы поминали ушедших, то я никого не под­нимал с мест, но за полнотой минуты следил по секундной стрелке. Со стороны это должно было выглядеть отвратитель­но, но время ощущалось не символическое, а настоящее.

Матрешки стали вырабатываться в России с начала XX в. по японскому образцу, первым взялся за это и дал им название один из уче­ников Поленова.

Метонимия в строке Мандельштама «Зеленой ночью папоротник чер­ный» — простейший обмен красками создает устрашающий эффект. Его тянуло к этой гамме, ср.: «И мастер и отец черно-зеленой теми».

Minorities «В Америке негры и евреи борются за место морально-при­вилегированного меньшинства; а когда изобрели ликвида­цию глухонемоты дорогостоящим вживливанием аппарати­ка в череп, то союз глухонемых протестовал против попыт­ки оторвать человечество от сокровищ культуры глухоне­мых». (Слышано от Т. Толстой.)

Миссия Самое знаменитое место Вергилия в VI кн.: «Другие будут луч­ше ваять статуи и расчислять звездные пути, твое же дело, римлянин: править народами», потому что к этому ты лучше приспособлен, чем другие. У Киплинга из этого вышло «Бре­мя белых» (ср. БРЕМЯ), а у Розанова: «Немцы лучше чемода­ны делают, зато крыжовенного варенья, как мы, нипочем не сварят». Щедрин (в «Благонам. речах») выразился еще ближе

Мессианство

Молоко

Мемуары

Мороз

Музыка

Мужество

Мертвым хоро­нить мертвецов

к первоисточнику: «Грек — с выдумкой, а наш — с понятием». Правда, у него «наш» — это Дерунов.

«Весьма ненавидят разговаривать о настоящих делех, всегда говорят о предбудущих, редко о прешедших» (Кантемир, утешное критическое описание Парижа и Французов, с итал.).

Водку с молоком пил А. Разоренов (Белоусов, ЛМ, 25).

Вечер был чудный, мягкий, теплый, душистый. Полная луна кидала свой свет блестящей полосой по морю, и поверхность воды искрилась жемчужными чешуйками. Воздух был весь насыщен запахом цветущих лимонов, роз и жасмина (Е. Мат­веева. «Восп.о гр.А. К. Толстом и его жене. ИВ 1916,1,168).

Французов в 1812 губил не столько мороз, сколько еще рань­ше — жара и понос от русской пищи (Уэствуд), особенно тя­желый для конников — вспомним надпись Александра Маке­донского «…разбил и преследовал до сих мест, хотя страдал поносом». Русская армия в преследовании от Тарутина до Вильны сама от мороза потеряла две трети.

У Толстого реакция на музыку была физиологическая: плакал от одного пробного звука «нижнего до 32-футовой октавы» нового консерваторского органа (восп. Сабанеева, СЗ 69,1939, Сабанеев студентом сам показывал Толстому этот орган).

Н. И. К.-Л., видевшая войну, говорила: «Мужество — это у ко­мандира, который отсылает солдат и остается погибать у пу­лемета. И у его солдат, которые слушаются и уходят. Но не у того, который бросается погибать на амбразуру».

В Вермонте на кладбище есть надпись «ум. ок, 1250 до Р. X.» — это египетская мумия, ее купил коллекционер, а она подпала под закон штата, запрещающий не хоронить покойников.

Милость Господи, помилуй, да и нетто подай (Пословицы Симони, 92).

А Е. Парные прислал мне неизданную поэму Вл. Маккавейского с вопросом, что об­щего между Иеронимом и нулем Поэмамне понравилась, и он разрешил мне ее здесь напечатать.

Владимир Маккавейский ПАНДЕМОНИУМ ИЕРОНИМА НУЛЯ

(Метафизическое обозрение)

1. Не понимать меня неловко Ввиду того, что я умен — Поэт врожденных заголовков И архаических имен.

На деле ж я немногим нужен, И вероятие жемчужин В среде, похожей на навоз, — Невыгодный самогипноз,

Но, в тяготении к вершинам Усматривая ремесло, Я примиряюсь тяжело С авторитетам петушиным… Скажу без иностранных слов: Я не француз и не Крылов.

2. Слова! ужель они все колки/ Скажу, как Чацкий. Очень жаль, Что до сих пор для пыльной полки Подержанный не куплен Даль. У Грибоедова в опале По очереди ли трепали, Увы, не Даля, аЛярусс Хохол, кацап и белорус, Не знаю. Нашею ухою Покуда брезгует Демьян, — Не трону родины бурьян ЯЛукиановой сохою, Но, за морем нашед приют, Скажу: лежачего не бьют

3. Возьми ж, возьми меня за ворот, Апаш от «Черного Кота*… А университетский город, Где даже суета не та, — Впустую попирать устала Стопа, алкая пьедестала, Тропы, где б не росла трава, И города, где есть Нева… И сколько б ни казалась веской Замоскворецкой речки брань, — Не нас обрадует герань За ситцевою занавеской, Узорчатые рукава, Разрыв-трава и трын-трава.

А. Взбодрит ли истовых мониста Иссякший вдохновеньем Блок, Мой рок на гибель букиниста Меня на запад уволок Все величины переменны На левой набережной Сены, Где и Новалис и Катулл Найдут прилавок или стул, И о каком бы там предмете Ни ныла скрипка бытия, Любых любовниц воробья

Системой четких междометий Готов, как на печи сверчок, Подать Парнасу мой смычок

5. Но ах, Парнасским пустосвятом Не стал Севильский брадобрей. Мой каждый вал бывал девятым Вдали Гомеровских морей. Не диалог Архипелага, Где лал, и радуга, и влага Вместили ивы и маис, ИМореас, и Пьер Луис. Апрели севера, о Эллин, От ноябрей не убегут: Берез глумливый гуммигут В дежурный день ажурно зелен, А завтра — горе от ума, Зима, тюрьма или сума.

6. Вчера ли мелос был интимен, О, Велиаре нежных бар, Чьих велеречии глас прокимен Круглился лунами лабар? Но все заемное поблекло И, черноземно сладкой свеклой Питая тлеющую клеть, О мятных запахах не спеть. С тех пор, как прокричал трикраты Петух Святого Четверга, Наитствований жемчуга Мы стали мерить на караты, При звуке же вчерашних фраз Кричим, что слышим в первый раз.

7. Идя прямым путем, подспорье Находишь и в родной земле: Колдунья бардов Беломоръя На подседельном памеле — В зенит, «причалов жалких мимо», Сохой Микулиной стремима; А там и пушкинский гусар Пленился б ярмаркою чар. Мне скажут: я сужу по-детски, Что новоявленная даль Толковей, чем толковый Даль, Чем Ремизов и Городецкий. А сердца — в избяной пещи — Рассудка отрок — не ропщи.

8. Телячьей кожей и саженным Пером хронографа ценим, Востоку явленный блаженным Христианин Иероним, Любимый в миме, как патриций, Привыкший ежедневно бриться, Творец епистол и вульгат Был независим и богат; Богат — отсюда независим Ни от богов, ни от людей, Смирению проповедей Предпочитая форму писем, Чьи мысли по сей день гневят Того, кто в самом деле свят.

9. В начале мира было Слово — Не то ли, что солжет в конце, Генисаретским рыболовом Прикидываясь в гордеце? Но одаренный Иппокреной, Патриция судьбой смиренной, Доколе злат земной зенит, Почтить не чает и не мнит. Господней армии когорта, Пожалуй, даже не одна, Была в команду отдана Противнику хромого черта, Что, оппонируя, рога Сломал на черепе врага.

10. Но не рогов бесовских паре,— Тому, что Божье в письменах, Обязан славой комментарий И преподобием монах. А бес, величием Вульгаты Затмен, — безрадостно-рогатый, И эпизодом пренебречь Патериков дерзает речь; А то, что северного солнца Лучом сквозь пестрое окно Пятно чернил освящено В чертоге мудрого саксонца, — Не к чести скромных лютеран: Евангелие — не коран.

М.Но тем, чьи помыслы устали От объективно-бодрых фраз, О бесоборческой детали

Не сразу надоест рассказ. И нас никто не обесславит За мнемонический алфавит, За суть звериного числа И нуль во образе осла. Свидетельство Гастон Париса Вчерашний воскрешает день, Эзотерическую ж тень От пальмы или кипариса Над мыслью, мелкою, как Нил, Сам автор трезво обвинил,

12. Прошли года. Но Рудольф Ойкен В былое прорубил окно; Я удален трактирной стойки, Я трезв давно. Мне все равно. Вчерашним только и пьянея, Воспоминания Минея, Погружена в Платонов сон, Бредет мытарствами времен. Из золотого оловянным Когда латинский стал глагол. Агглютинировал монгол В степи, отписанной славянам,— И усложнилась маета Вкруг апостолии Христа.

13. Л Бог-Отец, людского срама Не поощряя, хмурит бровь На темя головы Адама, Долбя тонзуру, каплет кровь, И обоих воров стигматы Еретику казались святы, Ловцов же Божьих невода Гноила теплая вода. Над нищим буднем висли цехи, Сударыни Венеры грот Кладоискателю щедрот Запретных продавал утехи — И, по уплате в счет греха, Цвели досрочно посоха

14. Была печаль Печаль начала Всю ночь он не снимал очков, И ничего не означала Гора худых черновиков. Искал он сведений, не веря; Шифрованное имя зверя

Чего-то в силу между тем Не покидало круга тем. И он сказал: Господь возвысил В окне луну, как некий нуль. Читать ли? Отойти ко сну ль, В забвении всех прочих чисел, Коль тайну этих трех шести, Как тайну Троицы — не найти?

15. Святой зевнул и, против правил Себя смиренным возомня, Сам раздевался и оставил Два неразвязанных ремня Изволил улыбаться странно, Припомнив речь Иоканаана — (Как будто речь не о Христе,

А о его как раз пяте). Он лег. И вдруг в руке монаха (Рука не то же, что пята)

Явился альманах Гота — Другого нету альманаха. На книжке не было числа, И вместо даты — лик осла.

16. Осла. Тут —ушки на макушке — Он засмеялся, как змея: «Ужель не стоит ни полушки Величие небытия?. Веданта, Гартман и Нирвана… Довольно странно… очень странно И Валаам, и Апулей, И Ариель, не без нулей…» А сам — перед глухой стеною Прелиминарно все ж учел,

Что этот нулевой осел Был, вероятно, сатаною. Покуда дальше не пойду, Скажу, что было все в бреду.

17. И рек осел: Столь нарочито Я отдан быту потому, Что здесь ослиное копыто Дробит египетскую тьму; Само того не понимая, Мутит баранов Адоная, За что (как за свои грехи) Поплатятся лишь пастухи. Коль Логос — фабрика проклятий, Всех подсудимых ждет скамья; Змея ж из книги Бытия Эммануилу на осляти Покорна свято и давно: Отсюда наше домино.

18. Боюсь, я сделаю вам больно, Сказав, что в рыцаре на час, В осленке Бога подседельном Идея та же, что и в нас. Вы скажете, что это подло, Ослы — не более чем седла, Идеи — нет ни там, ни тут… Отвечу: трезвые учтут, Что из любого Назарета В Сион чредою дольних сел Столь величаво, как осел, Не довезет вас и карета, Не говоря уже о том, Что надо ехать за Христом.

Я написал Парнису письмо: «..По «Золотой легенде», у св. Иеронима был осел, дос­тавлявший хворост из лесу, и Иероним отпускал его пастись под присмотром своего льва — того, что рядом со святым на всех картинках. Однажды лев не ус­ледил, как осла увели проезжие торговцы, и за это время сам некоторое время таскал хворост из лесу, но потом отбил осла у тех торговцев на обратном пути, и все пошло по-старому. Никаких других перекличек с Маккавейским нет. «Нуль» напоминает о средневековых пародийных житиях «Никто, муж всесовершенней-ший» (см. «Поэзия вагантов», 581 —582); если М. пишет вместо Nemo — Nullus, то ради анахронизма, хорошо понимая, что арабские цифры с нулем пришли в Евро­пу много после Иеронима. Для собственного упражнения пересказываю поэму по строфам, как я ее понял. (1) Я — жемчужина в навозе, ценю себя и не согласен с петухом, что я «вещь пустая». (2) Не буду за это издеваться над отечеством (ле-

жачего не бьют), теч более что и оно уже от Даля тянется кЛаруссу, на запад. (3)Я тоже хочу в Париж или хотя бы в Петербург: университетский Киев и даже Москва мне постылы. (4) И я навострился писать на парижский лад [о реальном пребывании М. в Париже, кажется, сведений нет?] — (5) но даже парижская ан­тичность далека от настоящей архипелажской, а наша северная — тем более. (6) Раньше и у нас нежно пели нежным барам (Велиар — не Шаляпин ли?), над богослужебным (или опертым?) пением веяли знамена-лабары, круглясь, как луна (первый намек на будущий нуль!); но с тех пор это стало редкостью. (7) Можно найти поэзию и в русском колорите, но не там мое сердце. [Конец затянувшему­ся — как в «Домике в Коломне» или «Езерском» — вступлению]. (8) Иероним (для Запада святой, для Востока блаженный), в противоположность автору, незави­сим и не смиренен. (9) Не ему бы, гордецу, писать о Христе, но и не поэту его су­дить. Бог хранил его от бесовских соблазнов, (10) и ему не приходилось даже швы­рять в черта чернильницей (это слишком вещественно — как Коран, переклика­ющийся с лунами лабаров). (11) Мы, однако, изложим один такой бесоборческий эпизод, ссылаясь на Гастона Париса [не поискать ли в его книгах ключ к М. ?]. (12) Сложился он уже в средние века (тема Ойкена), когда историческая память заснула, латынь стала вульгарной, славяне попали под монголов, (13) писались ико­ны с Адамовой головой, а мир погрязал в грехах, оплачиваемых индульгенциями. (14) Но до этого было еще далеко; Иероним разгадывал смысл числа 666, но уси­лия его сводились к нулю. (15) Он отошел ко сну (помянув тех, кто недостойны развязать ремни его сандалий), как вдруг увидел Готский альманах, но без даты, т. е. изданный после конца света, когда времени не стало — оно стало нулем. На месте этого нуля был лик осла — которому, по мнению римлян, поклонялись ев­реи в своей святая святых. (16) Так совместились небытие, нуль и осел (Ариэль — видимо, по ошибке вместо Оберона с ткачом Основой); для простоты Иероним решил, что осел — это сатана, и все тут. (17) Осел возразил: нет, он несет Бога-Слово, несет свет в тьму, превращает простых иудеев в будущих христиан, а их пастырей, книжников и фарисеев, шлет на скамью подсудимых (цепь причин и следствий названа «домино», потому что выкладывается в форме змеи, но без­вредно?). (18) Так и мы несен в себе и на себе Бога, следуя в Сион; нуль, выходит, не дъявольствен, а божествен. Впрочем, двусмысленность остается. Небезразлично, наверное, что «Осел» называлась поэма Гюго, скептическая и загроможденная такими же темнымиученостями — как автопародия. А какими амплификация-ми М. развертывает эту цепочку мыслей и какими играет реминисценциями, об этан нужно писать особо. Простите и пр.» Импровизируя этот комментарий, я вспомнил немецкую антологию по XVII е, где составитель с порога предупрежда­ет: «от разъяснения стихов Квирина Кульмана мы отказываемся». Это тот Куль­ман-пророк, которого сожгли на Москве в Немецкой слободе; от султана ушел, от Москвы не ушел. («Я Циннапоэт, я Цинна-поэт!» — «Разорвать его за его дрян­ные стихи!разорвать его за его дрянные стихи’»)

Нить На открытии памятника Жукову Говоров зычным 90-летним голосом говорил: «Жуков красной нитью проходит через всю войну…» А повар Смольного вспоминал по телевизору, как в блокаду Говорова и Жданова обслуживали маникюрщицы, а врачам, лечившим их штат от обжорства, разрешали брать объедки, которыми те подкармливали вымирающих.

Нибудь

Не

Не

Не

Немоложавая женщина

Националь­ность

Националь­ность

Нравы и обычаи

Самая знаменитая фраза К. Леонтьева: «Ибо не ужасно и не обидно ли… что Моисей всходил на Синай, что эллины строи­ли свои изящные акрополи, что гениальный красавец Алек­сандр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник.. для того только, чтобы буржуа в безобразной и комической своей одежде благодушествовал бы на развалинах» итд Замечатель­но, что это точный стиль почтмейстера из Гоголя, а Леонтьев Гоголя ненавидел. Ср. ХРИСОЭЛЕФАНТИННАЯ ТЕХНИКА

«Я никого не предал, не клеветал — но ведь это значок 2 сте­пени, и только» (дн. Е. Шварца,б89). А Ахматова писала «Знаю, брата я не ненавидела и сестры не предала» с гордостью.

Лучшей рекламой для компьютеров по американскому кон­курсу оказалось: «Они не так уж переменят вашу жизнь!»

«Как вы сами определили бы свою болезнь?» — спросил врач. «Душевная недостаточность», — ответил я.

— выраж Н. Штемпель, 48, об упоминаемой Мандельштамом воронежской Норе. «Женщина неочевидной молодости» было где-то в другом месте.

«Я по специальности русский, раз пишу на русском языке» — ответ С. Довлатова в интервью. Русские — это только коллек­тив специалистов по русскому языку. Если мне запретят го­ворить и думать по-русски, мне будет плохо. Но если не зап­ретят, будет ли другим хорошо?

Фет на анкетный вопрос, «к какому народу хотел бы принад­лежать», ответил: «Ни к которому».

(от И. Альтман). Киев работает под флагом благожелательно­сти, киевлянка скажет «Но ведь недостатки всюду можно най­ти!», а киевлянин: «Может быть, надо помочь?» Одесса хочет, чтобы все за нее работали, потому что она так уж за всех пе­чется и за всех страдает, — этого много у Ахматовой, хоть она и рано покинула Одессу. А Днепропетровск хочет, чтобы все за него работали, просто потому, что никаких других желаний ни у кого и быть не может. Это по поводу того, что очередной кандидат в директоры института — из Днепропетровска.

Ненависть Эренбург говорил Шкапской: «Война без ненависти так же отвратительна, как сожительство без любви. Мы ненавидим немцев за то, что должны их убивать» (Дневник 1943 г.).

Ненависть «Я никогда не думала, что ненавидеть так утомительно», ска­зала дочь о свекрови.

Ненависть «У Ю. Самарина ненависть была от недостатка любви к чело­веку, у Достоевского — от избытка любви к идеалу». (В. Ме­щерский, Восп., 11,180).

Ненависти «Аскету снится пир, от которого бы чревоугодника стошни-предмет ло» («Дар», о революционно-демократической критике. Кто-

то применял эту фразу к изображению светского застолья в «В круге первом»).

Не дотягивать Бродский о сталинской оде Мандельштама: для Сталина это было слишком хорошо, власть любит оды, которые до нее не дотягивают. Так Ахматова предпочитала портреты, которые не дотягивают, и Альтмана не любила. Египетской собачине у Мандельштама противопоставлен Вийон, который тоже ведь мог бы написать оду — и, пожалуй, без недотягивания. Бродский сказал: «Сумасшествие Мандельштама — игра: знаю по своему опыту у Кащенко» (откуда пошел «Горбунов и Гор­чаков», этот обэриутский ампир).

Наука «Смешивать любовь к науке с любовью к ее предмету* недопу­стимо: искусствовед «должен любить Рафаэля не более, чем врач красивую пациентку*. «Ученый в жизни не должен быть тем же, что в науке: жизнь есть воля, а наука — подчинение (мысли — материалу)». В. Алексеев, «Наука о Востоке», 82,338, 340.

«Наука не может передать диалектику, а искусство может, потому что наука пользуется останавливающими словами, а искусство — промежутками, силовыми полями между слов» (Разговор с Г. Кнабе?).

Науки по Магницкому, делились на положительные (богословские, юридические, естественные, математические) и мечтатель­ные (все остальные).

Фундаментальная наука: во-первых, с одной стороны, это очень инерционная система. Даже совсем прекратить финансирование — она очень долго будет самоликви­дироваться.

В. Булгак, вице-премьер по науке (ИТ. 22.07.97)

Нингра Это заумное звукосочетание мне по-северянински нравилось; поэтому мне не хотелось, чтобы Ленинград переименовыва­ли обратно в Петербург. (Уверены ли мы, что св. Петр доро­же нам, чем Ленин?) Ленинградцам я говорил: «До имени пе­тербуржца надо еще дорасти…» Если мы печемся о преем­ственности культуры, то историю переименований нужно за­писывать на уличных досках. Маяковскому в фильме на сю-

жет «Клопа» нужно было одним кадром показать, что прошло сто лет, он показал угол дома с табличкой «97-я улица — б. 19 сентября — б. Луначарская — б. Архиерейская».

Неологизм «Какое-то новое слово «бой»: раньше говорили «сражение», говорил Л. Толстой (Маков., I, 198) вопреки всякой очевид­ности.

Нравственность «Он считал, что не крадет и не убивает лишь потому, что ему незачем красть и убивать» («Гарпагониада»).

Не опечатка «Всем, кто попал под молох истории* — крупное заглавие в газ. «Карьера», 1991, февр., 3, с. 14. Ср. «…науку, чей качествен­ный статус всегда западал между молохами неизбежной меж-дисциплинарности предмета и неизбежной идеологической ангажированности» — М. Колеров в «Сегодня», 9-12.1995).

Смесь латинского с нижегородским: в пер. Ламарка 1911 названия предста­вителей всех разрядов животных (в подлиннике по-французски, переводчик до­знавался до латинского названия, а потом искал, что есть в русских словарях). Инфузории: монада, вольвокс, калита (bursaria), церкария, тонкохвостик (tricho-cercus). Полипы: плюматилла,уксусничник, пробчак (alcyonium), флюстра, стру­ночка (funiculina), энкрин. Лучистые: пузырник, огнетелка, экворея Черви: аска­рида, крылохвост (flssula), ремнец. Насекомые: конопс, ктырь (asilus), жужжало, комар, алеурод, плавт (naucoris), адела, муравей, левкопсис, тощанка, немура, креп­ка, клитра, головопрят, медляк (blaps), скавр, коссиф, притворяшка (ptinus), ипс, рытельница, бихорх (galeoaes), кивсяк, телифон. Ракообразные: козочка, зоэя, по­стоялец (pinnotheres), грапс, ногозорка, каляппа. Моллюски: просверлинка, устри­ца, хама, дутлик, пандора, воловье-сердце (isocardia), венерино-сердце, капса, бай­дарка (chiton), конхолепас, скоблюша, рогатик, крылатик. Рыбы: рохля (rhinobatus), пегас, бекас, овоид, ошибень, тениоид, хахалча японская, барабанщик, лейогнат,-златик-петух (gallus), омпок, аргентина, сиг, односкважножаберник, мормир итд. Я вспомнил КонселяуЖюля Верна и вспомнил, как я переводил списки рыбу Ови­дия и Авсония, калькируя непонятные имена с латинского в рассуждении, что в каком-нибудь диалекте и найдется рыба с таким названием.

Опечатки в «Рус.стихосложении» Б. Томашевского 1923: «Стр. 18,48,55, 62,63,64,87,88 напеч. Бог, следует бог. Стр. 53,88 напеч. Гос­подь, следует господь* итд Ср. примеч. к «Мистериям» Бай­рона 1933 г.: «Господь и пр. пишутся с большой буквы только как выступающие и невысгупающие персонажи; отступления просим считать опечатками». Акад. Александров сказал: они пишут Бога с маленькой буквы, потому что боятся, вдруг с большой он начнет существовать. (Когда вернули на антире­лигиозную доработку том «Средневековые литературные те­ории», сын, вспомнив Лескова, спросил: «Это чтобы вместо «богородица» писать «пуговица»?»). Возникают неправильные

Орфография

«Образины»

понимания: «..я червь, я бог» (a god) — правильно, а «…я червь, я Бог* — кощунственно.

«Одним из требований орфографического режима является унифицированное и грамотное оформление школьной до­кументации» (Сб. приказов и инструкций Мин. просвещения, 1983, №9, с.ЗО).

— замечательно перевел И. Коневской заглавие «Гротесков» Э. По.

Остряк

Оригинальность

Обварить

Объем

Оглавление

Отупение

Ohrenphilologie

Опыт

Summum fastigium в «Энеиде», II, 458, Фет переводил «высший остряк».

«С замечательной оригинальностью он воспевал звучным стихом красоту природы и человеческую душу, бичуя в то же время сатирой людские пороки и общественную лживость» (ИВ 1916,143,319, некролог Ф. В. Черниговца-Вишневского).

То, что сделал Грозный с Василием Шибановым: техничес­кий термин для начала допроса (РСт 62,190).

В «Лит. памятники» прислали перевод «Опыта о человеке» Попа:

Что знаем мы о человеке, кроме Его названья, чтоб судить в объеме?..

Я вспомнил об этом, когда в программе путча 19 авг.1991 ока­залось объявлено: «Восстановить в полном объеме честь и достоинство советских граждан».

В плане сочинения по «Труженикам моря» были пункты: «Пер­вое щупальце», «Второе щупальце» итд Это выглядело ничуть не хуже, чем оглавления типа: глава первая, глава вторая… (Рас­сказывал К. Д. Вишневский.)

Мысли, встретясь, прежде чем связаться друг с другом, посто­ят лоб ко лбу, как бараны.

На большой конференции во время доклада погас свет. Все замерли: будет или не будет продолжать докладчик? в какой культуре мы живем, слуховой или зрительной? Но свет быст­ро зажегся, и проблема осталась проблемой.

«Не религиозный опыт, а религиозные опыты», — писал Бер­дяев о дневниках Поплавского с их поиском святости через необыкновенность.

Освобождение К. Эмерсон: «Освобождать настоящего Мандельштама нужно от Н. Я. М., а настоящего Бахтина — от Бахтина же: слишком

обычен аргумент «Он сам мне говорил», а говорил он раз­ное — по забывчивости, по переосмыслению, а то и по мис­тификации».

Патент Когда задумывался биографический словарь «Русские писа­тели» и в словнике малых и забытых имен странно выгляде­ли Пушкин и Толстой, то А П. Чудаков хотел предложить во­обще пропустить десять крупнейших писателей, дав на них только библиографию. Какой спор был бы за последние мес­та в этом патентнике на великость!

Патриотизм фонетический

Перевод

Андре Вейль, математик, брат Симоны, оскорблялся, когда его произносили: Вайль. В. Вейдле макаронически подписывал­ся W . W e i d l e — видимо, оскорбляясь, если его называли Вейдль.

М. Knight, переводя Fisches Nachtgesang Моргенштерна, пере­вернул его чешуйки вверх ногами:

п п

U U U U Г п Г гл U U U U п п п п

U и U U гл п п п U U U U п п о о

U U п п

Прогресс Замечание Наполеона на «Записки» Цезаря, попутно: «как фантастичен Вергилий, у него Троя будто бы сгорела за одну ночь, а Москва горела неделю». (Слышано от Е. В. А.)

Прогресс это как поэт, который для должной картины под стихами похуже ставит старые даты, а под стихами получше — недав­ние. Маяковский и Есенин делали наоборот, демонстри­руя свое вундер-начало.

Правда «Зачем вы всегда кричите, когда говорите правду?» (Ж. Ренар, Дневник).

Правда Д Самойлов (ЛО 90,11,102): «Поэт, желающий участвовать в реальном общественном процессе, не может быть стопроцен­тно правдив, но зато обязан сознавать всю меру неправды, которую несет его поэзия».

Педагогика «Уроки истории могут стать полезны, только когда мы сами перестанем поучать историю».

Поручения дамские

Психоз

«Психоанализ

Переписка

Просвещение

Просвещение

из Смоленской губернии, выписанные в дн. М. Шкапской (РГАЛИ 2182.1.55) из РСт 1891. Увалочку полушелковую мод­ного цвета, чулки ажурового цвета с цветочками, кружева на манер барабанных (брабантских), лорнетку — я близкогла-за. Еще купить хорошего кучеренка да тамбурную полочку. Узнать, почем животрепещущая малосольная рыба, а будете в городе, спросите, который час.

«Ощущение сделанности, смоделированности окружающего мира — признак тяжкого психического заболевания». А Бо­жье сотворение мира?

все возводит к сексуальным побуждениям, кроме самого себя». — Карл Краус.

К стиху Авсония (Поел. 26, к Павлину, 30) «Чем стыднее мол­чать, тем труднее нарушить молчанье» комментатор цитиру­ет Вуатюра: «Я не писал тебе шесть месяцев — первый месяц по небрежности, остальные от стыда». «Аграфия», деликатно говорила о себе Ахматова, боявшаяся письмами скомпроме­тировать себя перед потомством. Ср. И. Коневской Брюсову 305.1900: «Простите мне,В.Я., продолжительнуюбеспривет-ность: все последнее время чувствовал большой упадок дея­тельных сил в некоторых орудиях своего живоустройства, который происходил, конечно, от чрезвычайного раздраже­ния и перенапряжения чуятельных нитей…»

Л. Соболева вписала в глоссарий к своей поэме про Дедала слово «вепрь». Зачем, ведь все знают! Спросила одного сосе­да, сказал «еж», другого — «медведь». А по данным «Лит. газе­ты» (ноябрь 1985), из двух десятков людей с высшим образо­ванием только один мог правильно объяснить, почему меня­ются времена года.

Заболела такса, послали телеграмму о лекарствах знакомым в Венгрию: «У Кафки чума итд» Телеграфистка вернула: «Не­правильно, чума — это у Камю».

Я попробовал перевести китайское цю — с двойного подстрочника (пословный и пофразный), для передачи специфики языка не допуская личных форм глагола:

В западном городе — ивы весной, гибкие ветки. Горше разлука, Не сдержать слез.

Памятна та любовь, тот причал вернувшейся лодки: Красный мост, зеленый дол, добрый день;

Теперь — ничего. Напрасна река.

Вешний цвет — не для юных лет. Долгая тоска: Когда конец?

Время вянуть цветам, облетать сережкам, всходить на башню. Вешняя река, будь вся она из слез,

А все не истечь Такой тоске.

Получилось больше всего похоже на «Знакомый дом, зеленый сад и неж — ный — взгляд».

Перевод «Читать Мопассана в переводе — это все равно что читать «Евгения Онегина» в пересказе Скабичевского» (Тарле, 261). Я вспомнил об этом, когда поднялся крик против издания дайджестов всемирной литературы, подменяющих великие подлинники итд Кричали те, кто читал великие подлинни­ки, конечно же, в переводах. Бунин едва знал французский язык, Мопассана ценил именно в переводе, а при столкнове­ниях с полицией тыкал себя в грудь и кричал: «Prix Nobel!* (В. Яновский, Поля Елис).

Перевод «Автор гораздо меньше думает о читателях, чем переводчик». Потому что переводной текст самим фактом перевода повы­шенно престижен: это средство иерархизации культуры, и переводчик чувствует свою повышенную ответственность.

Перевод «Подражают, как хотят, переводят, как могут», формула Фета (Катулл, с. IX).

Припек — переводческий термин, означающий неизбежный прирост объема в переводе с любого языка на любой, даже с длинно-словного русского на краткословный английский. У меня он меньше, чем у других, от привычки к стихам. Мне пришлось переводить одну биографию Плутарха взамен старого пере­вода — у меня получилось на четверть короче прежнего. Ци­церон при таком переводе невольно превращается в Тацита. Шекспир в равнострочных переводах тоже превращается в Тацита. А Поп, который и был Тацитом, отчаянно пустеет.

Перевод «…имея кормление от толмачного дела».

Перевод Реплики на вечере переводчиков. Первая сказала: «Мы пере­водим с космического языка на космический, потому что Зем­ля — это культурный пласт Вселенной, но я волнуюсь, пото­му что у других уже книги, а у меня еще нет». Ее прогнали аплодисментами. Следующий пожурил, что не сумели пере­вести с ее языка на свой, и начал: «Культура — суррогат экзи­стенции, поэтому надо переводить не слова, а состояния…»

Переводчик «У всех переводчиков есть и настоящие, задушевные стихи, — кроме настоящих переводчиков».

В суд меня вызывали пока один раз в жизниДело было так. Я перевел басни Федра и Бабрия Бабрия раньше никто не переводил, а Федра переводил известный Иван Барков: два издания, второе в 1787. В городе Ярославле, на одном чердаке (именно так) эта книжка 1787 г. попалась местному графоману, фамилии не помню. Он рассудил, что такая старая книга могла сохраниться лишь в единственном эк­земпляре и что такой ценный перевод необходимо довести до советского читате­ля — конечно, отредактировав. У Баркова было написано: «Плешивой дал себе го-разду апляуху, Хотев убить его куснувшу в темя муху» — он переделал «горазду» на «огромну оплеуху». Свою переработку он послал в Академию наук с приложением других своих сочинений: стихи, басни, теоретический трактат, поэма «Юдифь*, трагедия «Враги*. Никакого ответа, но через полгода в издательстве Академии наук выходит тот же Федр в переводе Гаспарова. Понятно: переводчик познакомился с его трудом и присвоил его плоды, иначе откуда он мог узнать о баснях Федра? Иск о плагиате, доверенность на привлечение к суду по месту жительства. Районный суд был в замоскворецком переулке, вход через подворотню, тесные коридоры угла­ми, зимняя грязь на рассевшихся полах. Заблудившись, я попал в зал заседаний: дело о разводе, у молодого мужа оглохла жена и стала бесполезна по хозяйству, она из­мученно смотрела на судью и отвечала невпопад. Когда я нашел нужную дверь, меня дольше всего спрашивали, проедали я переводил стихами прямо с латинского, не­ужели знаю язык Ярославскому истцу назначили адвоката — торопливую зави­тую женщину. Сели в коридоре, я положил перед ней перевод истца и свой перевод. Она сравнила две страницы, вскочила и побежала отказываться от защиты По­том истец прислал еще письмо: «Враги мои, стремясь навязать мне в соавторы некоего Гаспарова и застращав адвоката такую-то… но я не остановлюсь, еще грознее станут мои басни, еще страшнее мои трагедии». Прилагалась басня- «Со­автор и бандит». «Злодей, увидев человека, — подстерег и задержал; и, ручек у него найдя на четверть века, — как кудесник, угадал, — что перед ним Соавтор оказался. Злодей был добр и мигом рассмеялся…» итд,- конец: «но берегись вперед — и знай, с кем ты имеешь дело!» Стиховедчески интересный текст: свободное чередование ямбов и хореев. Судья — прямая и сухая женщина без возраста — с досадой в голосе сказала мне, что суд закрывает дело за недоказанностью обвинения

Право Сыну в периодике попалась статья: «Правовые средства защи­ты от наводнений».

Право на — а то еще бывает обязанность существования, с отношени-существование ем к этому как к обязанности — с отвращением.

Право на Ты не имеешь права на существование? Пусть так, но заслу-существование жил ли ты право на несуществование? Единственный дозво­

ленный тебе вид самоубийства — сгореть на работе. Не мо­жешь? То-то.

Право «После успехов Кира и Камбиса Персия могла бы воспользо­ваться заслуженным правом на упадок, но смена династии

помешала осуществиться этой закономерности…» (коммента­рий к историческому атласу Мак-Эвиди).

Препятствовать Начальник немцев Ламсдорф обещал передаться Лжедимит-рию со всей дружиною, но пьяный забыл о сем уговоре и не препятствовал ей отличиться подвигами. Карамзин, XII, 2.

Пантагрюэль (как его лечили от несварения желудка). К юристу пришла пенсионерка с жалобой: «в меня вселилась кибернетическая машина, как вышла на пенсию — стала писать стихи; пони­маю, что плохие, а не могу бросить». Читайте хороших кри­тиков итд Читает, приносит новые стихи, безукоризненно стилизованные под каждого классика. «Ну, читайте хороших критиков: Белинского и пр.» Читает, приносит прекрасно написанные разносные рецензии на собственные стихи. «Тогда напишите рецензии на собственных рецензентов». Написала и помогло: перестала писать. (От Н. И. Катаевой-Лыткиной.)

Подвиг По поводу доклада «Христианское видение Мандельштама» Бродский сказал: «Такой-то столпник в день отбивал тысячу поклонов — страшно не это, а то, что кто-то рядом стоял и считал».

Пробирка «Трудности современного христианства повсеместны и объективны. Как объяснить «Царю небесный» и «Отче наш» человеку немонархического столетия, выращенному в про­бирке?» (Сказал Н. Котрелев на «толковище» — на конферен-ции «Кризис России XX в.» под самый путч 1991).

Прихотливость «Чем плохи олени, так это неприхотливостью: ничего не хо­тят, кроме ягеля» (К. Симонов, РДВ, 2,411).

Перестановка Оглавление сб. «Стихи о музыке», 1982: Байрон Джордж Гор-слагаемых дон, Бальмонт Константин, Баратынский Евгений, Белинский

Яков, Беранже Пьер-Жан… Мандельштам Осип, Мартынов Леонид, Маршак Самуил, Матвеева Новелла, Мачадо Мануэль, Маяковский Владимир… Крупный шрифт, как перекличка в юнкерском училище.

Плеяда Декретное формирование плеяд началось семью седьмица-ми Варрона и, кажется, еще не кончилось «Поэтами тютчевс­кой плеяды» В. Кожинова.

Платон Видимо, мой детский мир с его «разрешается быть только хо­рошим» напоминал фашистское государство Платона, оттого-то я Платона и не люблю. «Нынешняя русская мода на Плато-

на установилась не без моего участия, — говорил С. А, -совестно, и я хотел бы написать апологию Аристотеля».

мне

Питать «Усталый, я лежал на кровати и питал грустные мысли» (А. Миропольский-Ланг, РО РГБ).

Надежды юношей питают, Светлы младенческие сны, Цыплята осенью считают, Что их оставят до весны

(Е. Лозинская, из «Антологии Голубой лагуны*)

Подтекст

Подтекст

Путь

Путь

Пресекать

Природа

Палиндром

Л. Охитович перевела в «Атта Тролле» парафраз из Шиллера парафразом из Брюсова «Может быть, все в жизни средство Для певуче-ярких строф», Д С. Усов сомневался, стоит ли (ар­хив ГАХН).

Народная русская песня (М. Ожегова) «Потеряла я колечко» происходит от арии Барберины «Потеряла я булавку».

{дао: «что есть дорога, то не есть путь»). «До Египта недалеко: далеко до Южного вокзала». — Карл Краус.

«Нельзя тебе идти путем спасенья, пока ты сам не станешь тем путем», ранние стихи В. Меркурьевой. (От Блока: «пока не станешь сам, как стезя»).

Дорога искала дорогу, Покуда ей не сказали: «Нет для тебя дороги, Ты сама дорога и есть».

Дорога была дорогой, Пока она не сказала: «Я напролет истоптана, Больше я не могу».

«Что ж, — сказали дороге, — Если ты больше не можешь — Вот для тебя дорога: Встань по ней и ходи».

Только топтать оказалось Хуже, чем быть истоптанным: Дорога пошла по дороге И стала искать обрыв.

(Ранние стихи К Л)

В нацистских инструкциях по проведению собраний гово­рилось: если будут попытки петь «Deutschland iiber alles», то пресекать, потому что опыт показывает, что никто не помнит больше одной-двух строф.

Дочь персидского посла, учившаяся в МГУ в 1947, стоя перед •Явлением Христа народу» в Третьяковке, говорила: вот у нас всегда такая погода (Расск. Е. В. Старикова).

моностих Авсония Prima urbes inter, divum domus, aurea Roma Брюсов перевел «Рим золотой, обитель богов, меж градами

первый» — в точности обратный порядок слов. Как ни стран­но — вероятно, случайность.

Да, вот на деле Дантов ад! Кот учен, но как он нечуток! Надо логики: голоден. Наворован доход, наворован.

Палиндромы из газет

Перспектива Из письма: «Не так важно, любим ли мы Пушкина и Овидия, как — заслужили ли мы, чтобы они нас любили. И тогда ясно: не только они нас не любят, но больше: Овидий недоумевал бы на Пушкина, а Пушкин смотрел бы на Блока, как на Жюля Жанена. Под взглядом в прошлое культура срастается в це­лое (идиллия волков и ягнят на одном хрестоматийном лугу), под взглядом из прошлого — рассыпается на срезы. Как одес­ская лестница: снизу — сплошные ступеньки, сверху — сплош­ные площадки». См. КОММЕНТАРИЙ.

Польза С. Липкин о М. Шагинян: «сумасшедшая в свою пользу». Я слу­чайно столкнулся с нею в Гослите, ее вели по коридору, бе­режно поддерживая с двух сторон, оплывшую, похожую на пикового туза.

Позитивизм Я чувствую себя принадлежащим не себе, а низшим и неизве­стным силам и ищу знания их. А другой чувствует себя при­надлежащим не себе, а силам высшим и ищет веры им.

Последствия АКТ в письме извинялся занятостью: «Страдаю от последствий своих филологических флиртов». Я тоже плачу алименты по четырем научным темам.

Поэт Высоцкий говорил, что первым, кто назвал его поэтом, был врач-гинеколог в лекции о вреде алкоголя: «Поэт Высоцкий недаром сказал: Нальем стаканы, зальем желанья…»

Полифония Сейчас труднее всего для перевода стиль без стиля, прозрач­ный, бескрасочный, показывающий только свой предмет, — стиль рационалистов XVIII века, Вольтера, Свифта, Лессинга, которого так искал Пушкин. Романтическая полифония ря­дом с ним ужасает именно своим эгоцентризмом.

«Повесились Цветаева и Санникова» — запись в дневнике Шкапской воен­ных лет. Санникова, жена поэта Гр. Санникова, с первых дней Чистополя была вне себя, кричала о всеобщей погибели и в каждом пролетавшем самолете видела немецкий. Цветаева была у нее прежде, чем уехать из Чистополя; Вера Вас. Смир­нова до конца жизни не сомневалась, что это было предпос­ледним толчком к цветаевской петле.

ПОСТМОДЕРНИСТСКАЯ ГЕОГРАФИЯ. Сыну снились совмещенные Греция и Америка: на дальнем Западе правил царь Пирр, от Афин до Фтии царь Петр Великий, в Ко­ринфе на перешейке — Васко Нуньес Бальбоа, к югу — бразильские тропики, к се­веру — канадская тайга. Всюду греческое безводье, Ахелой пересыхает, только в Коринфе бьет Пиренский источник Сойдясь на конгресс, два царя идут отвоевы­вать питьевую воду, Бальбоа уходит на юг в сказочные пелопоннесские леса, и действительно, открывает там реку Амазонок с чудовищами по берегам. Пирр шлет за ним войско, но оно засыпано где-то в этолийской пустыне, Петр шлет наемного убийцу, ноубийцу съедает лернейская гидра… Кажется, у сюрреалистов в одном альманахе была похожая карта мира.

«Притоны ангелам своим» отвел Аллах на Чатырдаге, Лерм., 11,116.

Приставка «Вычеркнули из истории, а потом опять вчеркнули». «Вкус — это въученное в тебя в отличие от выученного тобой».

Петров В Петрозаводске в 1982 устраивали юбилейное заседание памяти протопопа Аввакума; для начальства было сказано: русского писателя А Петрова.

Пересказ Пастернак пересказывал письма и речь Шмидта точь-в-точь как Некрасов — записки Волконской (впрочем, с голоса Вол­конского-сына, потому что по-французски не читал).

Половина НН делала антисемитский доклад о Мандельштаме. И. Ю. ска­зала: «Как, вы, наполовину еврейка…» — «Когда наполовину, то яснее выбираешь точку зрения»; — «Тогда поздравляю с уме­лым выбором». Так и я удивился, узнав, что русскофамильный автор книги о Ганнибале (антисемит не хуже Карштедта) — еврей; мне сказали: «Это в вас типичный индоевропейский предрассудок».

Пословица К сожалению, нужно сперва сесть в сани, чтобы убедиться, что они не твои.

Психоррея излияние души, термин С. Кржижановского («Автобиография трупа»).

«Паламед изобрел грамоту не только для того, чтобы писать, а и для того, чтобы соображать, о чем писать не надо». Жизнь Аполл. Тианского, IV.33- См. ДЕВИЗ.

Работа У моего шефа Ф. А. Петровского над столом была приклеена надпись: «Сущность научной работы — в борьбе с нежелани­ем работать. — И. П. Павлов». Туган-Барановский начинал свой курс словами: «Труд есть дело более или менее неприят­ное …»Ср. в записях К. Федина: «Если хочешь из легкой рабо­ты сделать трудную — откладывай ее».

Работа Когда не хочется работать, можно сказать: «у меня санитар­ный день» или «переучет».

Развитие по формалистам: с оглядкой через голову отцов на дедов или дядей. Но у русской культуры развитие сверхускоренное, в XX в. мы пропустили несколько ступеней и запутались, хва­таться ли нам за память о дедах или прадедах.

Рецепт Дубельт писал: «В распоряжении ученых есть и целительные средства и яды, поэтому они должны отпускать ученость толь­ко по рецептам правительства».

Режим Э. Юнгер на фронте спросил пленного офицера: как вы от­носитесь к советскому режиму? Тот ответил: «Такие вопросы с посторонними не обсуждают» (ИЛ 1990.8).

Рифмы — мужские, женские, а дактилические по-сербски называют­ся «детскими» (сказал В. Сонькин). Женские рифмы, прикры­тые согласным («правиЛ-заставиЛ»), Подшивалов предлагал называть девическими рифмами: вот куда проникала эроти­ка задолго до Ермакова.

Рифма Д Самойлов говорил О. Седаковой: если вам за перевод пла­тят 1 р.20 к за строчку, то на рифму из этого идет 20 к Вот такие рифмы им и выдавайте: за «-анье-енье» в самый раз.

Рифмы ради «Я была на Патмосе, уверяю вас: «Над этим островом какие выси, какой туман» — это насмешка, туман на Патмосе немыс­лим».

Редупликация (Лит. Киргизст. 1982.493 сосс. на Г. Бабаева):стихотворение С. Вургуна «Кавказ» в 1948 (при жизни!) в переводах Ю. Фек-тистова и А. Адалис вошло в «Избранные стихотворения» как два разных, а в I960 оба разных вдобавок были переведены для болгарского издания.

Редакция Психолингвисты отмечают, что склонность к переработке текста — черта душевнобольных. Предлагался отрывок про­зы (из С.-Экзюпери): «что можно сделать с этим текстом?» Нормальные даже не понимали вопроса, а те тотчас начина­ли редактировать (иногда очень тонко), пересказывать от первого лица и пр. (Слышано от С. Золяна). Собственно, это черта не только редакторов, а и писателей итд

Риторика (Из дневника М. Шкапской в РГАЛИ). Ольга Форш ждала трамвая, пропустила четыре, прыгнула в пятый; ее снял мо­лодой милиционер, сказавши: «Вы, гражданка, не столь мо-

лоды, сколь неразумны». Она пошла прочь, растроганная, и лишь потом сообразила, что он попросту сказал ей старую ДУРУ-

Революция За два дня до Февраля у Керенского собрались товарищи и согласились, что революция в России никак не возможна (Палеолог, 422).

«Революцию делают не голодные люди, а сытые, которых один день не покормили» (Авторханов, ВИ 1992,11/12, 105).

Революция Афиша: «Кино французской и советской новой волны; весь доход от фестиваля пойдет на уличную съемку первого филь­ма о будущей революции».

А Э. Хаусмен. РЕВОЛЮЦИЯ. (Last poems, 1922). Ямб и рифмы не сохранены.

Катится на запад черная ночь. Лучащееся знамя вскидывает восток. Призраки и мороки страшных снов Золотым потопом захлестывает день.

Но над сушей и морем, все дальше от глаз, Скользит над мирам туда, за океан, Свернутая в конус вечная тьма, Дурацкий колпак, задевающий луну.

Смотри: вот солнце вздыбилось над головой; Слушай- к пачдню гремят колокола; И мрак по другую сторону земли Миновал надир и всползает ввысь.

Революция Запись Ф. Вермеля о перестрелке в Москве в декабре 1905: «как будто ковры выколачивают».

Революция «У нас не может быть революции ради идеи, а только во имя лица» (Вяз., Зап. кн., 84).

Род «Fatum опутало меня цепями», — писал еще Ал. Григорьев почти как «это есть великое проблема» в «Восковой персоне». Ф. А Петровский уверял, что в молодости видел парикмахерс­кую с надписями: «мужской зал», «женская зала», «детское зало».

Россия и Запад классическая формула Щедрина: у русского «перед иностран­цами чувство, будто что-то украл, перед своими — будто что-то продал». У кого это чувствуется в каждой строке, так это у

Блока. На вокзале мне приснилась фраза: «NN, когда его сек­ли, становился совсем западный».

«Разорвись на-двое, скажут а что не на-четверо?» (Даль). «Увидим, сказал слепой; услышим, сказал глухой; а покойник, на столе лежа, прибавил: до всего доживем».

С «Шла машина темным лесом за каким-то интересом. Ин-теринтер-интерес — выходи на букву эс» (Лойтер 734).

Самое «Что самое удивительное? — То, что завтра будет завтра». (Из арабского катехизиса, вроде Голубиной книги).

Сад Саади в русских переводах XVII в. назывался «Кринный дол» и «Деревной сад».

Семь Л. Вольперт рассказывала, как принимала первые экзамены и еще не знала, за какое незнание что ставить. Пришел пожи­лой заочник и сказал: «Семь». Она не поняла. (Десяток? буты­лок?). Он сказал: «Семь детей». — «Ну, отвечайте только на один вопрос». (Я не удержался и спросил: «он сказал: три с половиной?»). Все кончилось благополучно.

Семь Уже трудно жить, семь раз отмеривая: к седьмому отмеру за­бываешь первый.

Связь событий «Я могу понять, как ваша связь продолжалась, но не могу — как началась», — сказал N. «А я могу — как началась, но не могу — как продолжалась», — ответила М. (Вяз.).

Из разговоров С. С. Аверинцева

Разговоры эти начались сорок с лишним лет назад. Я учился на последнем курке клас­сического отделения, а он на первом Ко мне подошел высокий застенчивый молодой человек и спрюсил моего мнения, почему имя такого-то пифагоруейца отсутствует в списке Ямвлиха. Я честно сказал, что никакого мнения на этот счет не имею. Знаком­ство состоялось, рекомендации были предъявлены самые авторитетные — от Пифа­гора. Как этот первый рюзговор прюдолжался далыие, я не помню. Второй разговор, через несколько дней, был проще: собеседник попросил помочь перевести ему фразу с первой страницы латинского учебника. Это была строчка из «Энеиды»: Nan ignara mali, miseris succurrere disco. Я ее очень люблю, он оказался тоже к ней неравнодушен. Думаю,что это единственный раз я в чем-то помог Аверинцеву: потом уже помощь была только отчего —мне.

Когда-то мы обещали друг другу написать некрхтоги дргуг о друге. Мне бы очень не хотелось выступать в этом жанре преждевременно. Поэтому я хотел бы только пе­ресказать кое-что из его суждений на разные темы — то, что запомнилось или запи­салось. Односторонний интерес к течам — целиком на моей совести. Стиль — тоже: это не стенограммы, а конспекты Сенеке случалось милюходом пересказывать несколь­ко фраз Цицерона (специалисты знают эти места), — так вот, стиль этих записей

относится к настоящему стилю Аверинцева так, как стиль Сенеки к стилю Цицеро­на. Кое-что из этого вошло потом в опубликованные им работы. Но мне это лучше запомнилось в том виде, в каком проговаривалось в беседах или докладах задолго до публикаций.

«Античная пластика? Пластика — совсем не универсальный ключ к пониманию ан­тичности, скорее уж ключ — это слово. Средневековье из античной культуры усваивало именно словесность. Это теперь античность — зримая и молчащая, потому что турис­тов стало больше, а знающих язык — меньше*.

«Романтизм насильственно отвеял из античности ее рационалистичность, и оста­лась только козьмопрутковская классика: «Древний пластический грек», «Спор древних греческих философов об изящном»». (Теперь мне самому пришлось читать курс «Ан­тичность в русской поэзии конца ХГХ — нач. XX в. — и начинать его именно со «Спора философов об изящном»).

Еще об античном рационализме. «Вот разница между современностью и актуально­стью: Платон современен, а Аристотель актуален. Мне так совестно тех мод, которые пошли от меня, что я хотел бы написать апологию Аристотеля».

«Пушкин стоит на переломе отношения к античности как к образцу и как к истории, отсюда — его мгновенная исключительность. Такова же и веймарская классика».

«Мы уже научились легко говорить «средневековый гуманист»; гораздо труднее на­учиться говорить (и представлять себе): «ренессансный аскет». Как Томас Мор».

«Риторика есть продолжение логики другими средствами». (Да: риторика — это не значит «говорить не то, что думаешь»; это значит говорить то, что думаешь ты, но на языке тех, кто тебя слушает. Будем ли мы сразу подозревать в неискренности человека, который говорит по-английски? Некоторым хочется.)

«Пока похвала человеку и поношение человека розданы двум собеседникам, это риторика; когда они совмещаются в речи Гамлета, они уже не риторика».

«Вердену была нужна риторика со свернутой шеей, но все-таки риторика». «История духа и история форм духа — разные вещи: христианство хотело быть но­

вым в истории духа, но нимало не рвалось быть новым в истории таких его форм, как риторика».

«Время выражается словами чем дальше, тем косвеннее: о чем лет двадцать назад возмущались словесно, сейчас возмущаются в лучшем случае пожатием плеч. — А в про­шлом? — «Может быть, все Просвещение, erklahne Aufklahrung, и было попыткой выска­зать все словами».

«Новаторство — это традиция ломать традиции». «В «Хулио Хуренито» одно интеллигентное семейство в революцию оплакивает куль­

турные ценности, в том числе и такие, о которых раньше и не думали: барышня Леля — великодержавность, а гимназист Федя — промышленность и финансы. Вот так и Анна Ахматова после революции вдруг почувствовала себя хранительницей дворянской куль­туры и таких традиций, как светский этикет».

«А у Надежды Яковлевны точно таким же образом слагался ретроспективный миф о гимназическом образовании, при котором Мандельштам даже с фрагментами Сапфо знакомился не по переводам Вяч. Иванова, а прямо на школьной скамье».

«Мне бы хотелось написать рефутацию историософии Пастернака в «Охранной фа-моте»: венецианская купеческая республика осуждается человеком 1912 г., окруженным Европой 1912 г., то есть той самой разросшейся купеческой республикой, с выводом: к счастью, искусство к этому не имело никакого отношения».

«Как Пастернак был несправедлив к Венеции и буржуазии, так В. Розанов — к журна­листике: не тем, что бранил ее, а тем, что бранил ее не как журналист, а как некто выс­ший. Каждый из нас кричит, как в «Русалке», «я не мельник, я ворон!» — поэтому ворбн летает много, а мельница не работает».

«Дорнзайф говорил: писать скучно — это особый талант, он не всякому дается». (Но когда дается, то уж в такой сверхмере!)

•Как писать? Мысль не притворяется движущейся, она дает не указание пути, а обра­зец поступи. Хорошо, когда читатель дочитывает книгу с безошибочным ощущением, что теперь он не знает больше, чем он не знал раньше».

«Когда я кончаю лекцию или статью, мне всегда хочется сказать: «А может быть, все было как раз наоборот». (Понимаю; но мало иметь такое право, нужно еще иметь обя­занность сказать: «а из двух «наоборот» я описал именно этот вариант потому-то и по­тому-то»)

«А когда разговариваю, то иной раз получается токование на здравом смысле: рула­да и контррулада».

В. С. сказал о нем: «С. А. по-современному всеяден, а хочет быть классически моно­культурен». Я присутствовал при долгой смене его предпочтений — этой погоне вверх по лестнице вкусов с тайными извинениями за прежние приязни. Его дразнили слова­ми Ремигия к Хлодвигу: «фьер сикамбр, сожги то, чему ты поклонялся…» Но сжигать без сожаления он так и не научился. Мне дорого почти случайно вырвавшееся у него вос­клицание: «Как жаль, что мы не в силах всё вместить и всё любить!»

«Аспирантов я учить методу не могу — а могу только показывать, как я делаю, и по­буждать делать иначе».

«Я все чаще думаю, что, пока мы ставим мосты над реками невежества, они меняют свое русло и новое поколение входит в мир вообще без иерархических априорностей».

«Вам на лекциях присылают записки не по теме?» — Нет, я слишком зануда. — «А мне присылают. Прислали: верите ли Вы в Бога? Я ответил однозначно, но сказал, что здесь, на кафедре, я получаю зарплату не за это».

«У нас с вами в науке не такие уж непохожие темы: мы все-таки оба говорим о вещах обозримых и показуемых».

Мне однажды предложили: «Не примете ли вы участие в круглом столе «Литератур­ной газеты» на тему: почему у нас мало культурных людей?» Я ответил: «Нет, по трем причинам: во-первых, занят на службе, во-вторых, не умею импровизировать, а в-треть­их, я не знаю, почему их мало». С. А. мне сказал: «Вообще-то надо было бы прийти и на­чать с вопроса: считаем ли мы, собравшиеся, себя культурными людьми? Такие обсуж­дения бесполезны, пока мы не научимся видеть в самих себе истинных врагов культуры».

•В нашей культуре то нехорошо, что нет места для тех, кто к ней относится не пря­мо, а косвенно, — для меня, например. В Англии нашлось бы оберегаемое культурой место чудака».

У него попросили статью для «Советской культуры». Он отказался. Посланная сказа­ла: «Мне обещали: если Вы напишете, меня возьмут в штат». Он согласился.

•Как ваш сын?» — спросил он меня. «Один день ходил в школу и опять заболел; но это уже норма, а не исключение». — «Ведь, наверное, о нем, как и обо мне в его возрасте, больше приходится тревожиться, когда он в школе, чем когда он болен?»

У него росла дочь. «Я думаю, с детьми нужно говорить не уменьшительными, а ма­ленькими словами. Я бы говорил ей: пес, но ей, конечно, говорят, собачка». — «Ничего, сама укоротит».

«Сперва я жалел, а потом стал радоваться, что мои друзья друг на друга непохожи и нетерпимы, и поэтому невозможен никакой статичный Averinzev-Kreis».

«Как вы живете?» — спросил он. «Я — в беличьем колесе, а Вы, как я понимаю, под прессом?» — «Да, если угодно, вы Иксион, а я Сизиф».

Мы с ним очень много лет работали в одном институте и секторе. Привыкал он к обстановке не сразу. На одном общеинститутском собрании, сидя в дальнем ряду, мы слушали одного незапамятного докладчика. С. А. долго терпел, потом заволновался и ше­потом спросил: «Неужели этот человек существует в самом деле?» Я ответил: «Это мы с вами, С, существуем как воля и представление, а в самом деле существует именно он». С. А. замолчал, но потом просительно сказал: «Можно, я покажу ему язык?» Я разрешил: •Можно». Он на мгновение высунул язык трубочкой, как нотрдамская химера, и после этого успокоился.

Во время другого похожего выступления он написал мне записку латинскими бук­вами: «Kogo on chocet s’est’?» Я ответил греческими буквами: NABEPNOE, N A I I BAMI, NO NE В nEPBOYIOY 0Т1ЕРЕД’».

Еще на одном собрании он тихо сказал мне: «Вот так и в византийской литературе: там когда авторы спорят между собою, то они настолько укоренены в одном и том же, что трудно понять, о чем спор. Морально-политическое единство византийской лите­ратуры. Мы лучше приспособлены к пониманию этого предмета, чем западные визан­тинисты».

Я заведовал античным сектором в Институте мировой литературы, потом уволился, и заведовать стал С. А Ни охоты, ни вкуса к этому занятию у нас одинаково не было. С. А. сказал: «Наш покровитель — св. Целестин: это единственный римский папа, который сложил сан, когда увидел, что был избран только для политической игры. Избрали но­вого, и это был Бонифаций VIII».

«Я понимаю, что мы обязаны играть, но не обязаны же выигрывать!» Кажется, это сказал я, но ему понравилось.

•М., мне кажется, что мы очень многих раздражаем тем, что не пытаемся съесть друг друга». — «И мне так кажется».

Его все-таки приняли в Союз писателей, хотя кто-то и посылал на него в приемную настойчивые доносы. На официальном языке доносы назывались «сигналами», а на нео­фициальном «телегами». «В прошлом веке было слово доносчик, а теперь? Сигналь­щик?» — «Тележник», — сказал я. «А я думал, что телега — этимологически — это только о том, что связано с выездами и невыездами».

При первых своих заграничных командировках он говорил: «Посылающие меня имеют вид тоски, позабавленности и сочувствия».

Возвращаясь, он со вкусом пересказывал впечатления от разницы местных культур. •Ехал я в Швейцарию, а возвращаюсь из Женевы — это совсем разные вещи». «Итальян­ский коллега мне сказал: напрасно думают, что монашеский устав — норма для соблю­дения; он — идеал для вдохновения. Если в уставе написано, что в такой-то момент мес­сы все должны подпрыгнуть на два метра, а вы подпрыгнете на 75 сантиметров, то в Баварии вам сделают выговор за нарушение устава, а в Италии причтут к святым за при­ближение к идеалу». Однажды я усомнился, что австрийская культура существует отдель­но от немецкой. «Мой любимый анекдот 1918 года, — сказал С. А. — Сидят в окопе бер­линец и венец; берлинец говорит «положение серьезное, но не безнадежное»; «нет, го­ворит венец, — положение безнадежное, но не серьезное»». В самые последние годы нам все чаще приходится вспоминать эти реплики.

«Купол св. Петра — все другие купола на него похожи, а он на них — нет». «Римская культура — открыта, римские развалины вродились в барочный Рим. (гЪ —

так ли это было для дю Белле?) А греческая — самозамкнута, и Парфенон, повернутый задом к входящему на акрополь, — это все равно что Т. М., которой я совсем не нужен». (Здесь была названа наша коллега, прекрасный человек и ученый, которая, однако, и вправду ни в чем не соприкасалась с тем, что делал С. А.) «А разве это исключение, а не норма?» — спросил я.

«При ошибках в языке собеседник-француз сразу перестает тебя слушать, англича­нин принимает незамечающий вид, немец педантически поправляет каждое слово, а итальянец с радостью начинает ваши ошибки перенимать».

«Не нужно думать, что за пределами отечества ты автоматически становишься про­роком».

Когда у него была полоса любви к Хайдеггеру, он уговаривал меня: «Почитайте Хай-дегтера!» Я отвечал, что слишком плохо знаю немецкий язык. «Но ведь Хайдегтер пишет не по-немецки, а по-хайдегтеровски!»

«Мне кажется, для перевода одного стихотворения нужно знать всего поэта. Когда я переводил Готфрида Бенна, мне случалось переносить в одно стихотворение образы из другого стихотворения». (Его редактор рассказывал мне, как с этим потом приходи­лось бороться.) «По отношению к каждому стихотворению ты определяешь дистанцию

точности и выдерживаешь ее. И если даже есть возможность и соблазн в таких-то строч­ках подойти к подлиннику ближе, ты от этого удерживаешься».

«Тракль так однообразен, что перевести десять его стихотворений легче, чем одно». «Евангелие в переводе К. — это вроде переводов Маршака, Гинзбурга и Любимова». «Переводить плохие стихи — это как перебелять черновики. Жуковский любил брать

для перевода посредственные стихи, чтобы делать из них хорошие. Насколько это луч­ше, чем плохие переводы хороших стихов!»

В переводах ему претили не только ремесленная безликость, но и претенциозное стилизаторство. «Сейчас переводят таким слогом, как будто русский язык уже мертвый и его нужно гальванизировать: это эксцентрика без центра, каким для нас, античников, еще были переводы Ф. А. Петровского».

«И. Анненский должен был испытывать сладострастие, заставляя отмеренные стих в стих фразы Еврипида выламываться по анжамбманам». Да, античные переводы Анненс-кого садистичны, а Фета мазохичны; но что чувствовали, переводя, Пастернак или Мар­шак, не сомневавшиеся в своей конгениальности переводимым?

«Тибулл в собственных стихах и в послании Горация совершенно разный, но ни один не реальнее другого, — как одно многомерное тело в разных проекциях».

«Киркегор торгуется с Богом о своей душе, требуя расписки, что она дорого стоит. Это виноградарь девятого часа, который ропщет».

«Честертон намалевал беса, с которым бороться, а Борхес сделал из него бога*. «Бенн говорил на упрек в атеизме, разве я отрицаю Бога? я отрицаю такое свое Я,

которое имеет отношение к Богу». Ему неприятно было, что Вяч. Иванов и Фофанов были ровесниками («Они — из

разных эонов!») и что Вл. Соловьев, в гроб сходя, одновременно благословил не только Вяч. Иванова, но и Бальмонта.

«Как слабы стихи Пастернака на смерть Цветаевой — к чести человеческого докумен­та и во вред художественному!» — «Жорж Нива дал мне анкету об отношении к Пастерна­ку, почему в ней не было вопроса: если Вы не хотите отвечать на эту анкету, то почему?»

«Мне всегда казалось, что слово «акмеизм» применительно к Мандельштаму только мешает. Чем меньше было между поэтами сходства, тем громче они о нем кричали. Я пришел с этим к Н. Я. «Акмеистов было шестеро? но ведь Городецкий — изменник? но Нарбут и Зенкевич — разве они акмеисты? но Гумилев — почему он акмеист?» (Н. Я: «Во-первых, его расстреляли, во-вторых, Осип всегда его хвалил…») «Достаточно! А Ахмато­ва?» (Н. Я. произносит тираду в духе ее «Второй книги».) «Так не лучше ли называть Ман­дельштама не акмеистом, а Мандельштамом?»»

«Игорь Северянин, беззагадочный поэт в эпоху, когда каждому полагалось быть за­гадочным, на этом фоне оказывался самым непонятным из всех. Как у Тютчева: «приро­да — сфинкс», и тем верней губит, что «никакой от века загадки нет и не было у ней»».

«Когда Волошин говорил по-французски, французы думали, что это он по-русски? У него была патологическая неспособность ко всем языкам, и прежде всего к русскому! Преосуществленье!*

«Шпет — слишком немец, чтобы писать несвязно, слишком русский, чтобы писать неэмоционально; достаточно немец, чтобы смотреть на русский материал со стороны, достаточно русский, чтобы…» Тут разговор был случайно прерван.

«Равномерная перенапряженность и отсутствие чувства юмора вот чем тяжел Бер­дяев».

Разговор об А. Ф. Лосеве, сорокалетней давности. «Он — не лицо и маска, он — слож­ный большой агрегат, у которого дальние колеса только начинают вращаться, когда ближние уже остановились. Поэтому не нужно удивляться, если он начинает с того, что только диалектический материализм дает возможность расцвета философии, а конча­ет «Не думаете же вы, будто я считаю, что бытие определяет сознание!»

«Вы неточны, когда пишете, что нигилизм Бахтина — от революции. У него ниги­лизм не революционный, а предреволюционный. В том же смысле, в каком Н. Я. М. пи­шет, будто символисты были виновниками революции».

•Бахтин — не антисталинское, а самое сталинское явление: пластический смеховой мир, где все равно всему, — чем это не лысенковская природа?»

«Был человек, секретарствовавший одновременно у Лосева и Бахтина; и Лосев на упо­минания о Бахтине говорил: «Как, Бахтин? разве его кто-нибудь еще читает?» — а Бах­тин на упоминания о Лосеве: «Ах, Ал. Фед, конечно! как хорошо! только вот зачем он на философские тетради Ленина ссылается? мало ли какие конспекты все мы вели, разве это предмет для ссылок?..»

«Отсутствие ссылок ни о чем не говорит Бахтин не ссылался на Бубера. Я при пер­вой же встрече (к неудовольствию окружающих) спросил его, почему; он неохотно от­ветил: «Знаете, двадцатые годы…» Хотя антисионизм у нас был выдуман позже.

«Бубера забыли: для одних он слишком мистик, для других недостаточно мистик В Иерусалиме показать мне его могилу мог только Шураки. Это такой алжирский еврей, сделавший перевод Ветхого Завета, — а для справедливости и Нового, и Корана. Это переводы для переводчиков, читать их невозможно, но у меня при работе они всегда под локтем. Так забудут и Соловьева: для одних слишком левый, для других слишком правый».

«На своих предшественников я смотрю снизу вверх и поэтому вынужден быть рез­ким, так как не могу быть снисходительным».

Одному автору он сказал, что феодализм в его изображении слишком схематичен, тот обиделся. «Можно ли настолько отождествлять себя с собственными писаниями?!»

«Вы заметили у Н. фразу: «символисты впадали в мистику, и притом католическую»? Как лаконично защищает он сразу и чистоту атеизма, и чистоту православия!»

«В какое время мы живем: В., мистик, не выходящий из озарения, выступает палади­ном точнейшего структурализма, а наш П. продолжателем Киреевского!»

«В обществе нарастает нелюбовь к двум вещам: к логике и к ближнему своему». «Была официальная антропофагия с вескими ярлыками, и был интеллигентский сно­

бизм; синтезировалась же инвективная поэтика самоподразумевающихся необъявлен­ных преступлений. Происходит спиритуализация орудий взаимоистребления*.

«Нынешние религиозные неофиты — самые зрелые плоды сталинизма. Остерегай­тесь насаждать религию силой: нигилисты вырастали из поповичей».

«Необходимость борьбы против нашей национальной провинциальности и хроно­логической провинциальности».

Он сдал в журнал статью под заглавием «Риторика как средство обобщения», ему сказали: «В год съезда такое название давать нельзя». Статью напечатали под заглавием «Большая судьба маленького жанра*.

«История недавнего — военного и околовоенного — времени: 80% общества не же­лает ее помнить, 20% сделали память и напоминание о ней своей профессией. А вот о татарах или об Иване Грозном помнили все поголовно и без напоминания*.

«Сталинский режим был амбивалентен и поэтому живучее гитлеровского: Сталин мог объявить себя отцом евреев или антимарровцем, а Гитлер — только за А говорить Б. («Кто здесь еврей, решаю я» — это приписывается Герингу, но сказано было в начале века вен­ским К Люгером, заигрывавшим одновременно с антисемитами и евреями)».

«Становление и конец тоталитаризма одинаково бьют по профессионализму и по­ощряют дилетантизм: всем приходится делать то, чему не учились».

«Современной контркультуре кажется, что 60-е годы были временем молодых, а нам, современникам, казалось, что это было время оттаявших пятидесятилетних».

Он обиделся, когда его назвали «человеком 70-х годов». Я удивился: а разве были та­кие годы?

Его выбрали народным депутатом. «Я вспоминал строчку Лукана:

Мил победитель богам, побежденный любезен Катону! — чувствуя себя Катоном тринадцать дней, когда на съезде ни разу не проголосовал с боль­шинством».

«На межрегиональной группе депутатов я однажды сказал: мы здесь не единомыш­ленники, а товарищи по несчастью, поэтому…»

«А. Д Сахаров составил свой проект конституции, первым пунктом там значилось: «Каждый человек имеет право на жизнь, свободу и счастье». В предпоследнем разговоре я сказал ему: «Права на счастье государство гарантировать не может» Но ведь это, ка­жется, есть в американской конституции? «Нет, в американской декларации» (И то не «счастье», а «стремление к счастью законными способами»). Текст изменили. В самом деле, гарантировать можно разве только честь и достоинство, да и то бывает очень труд­но: например, александрийские евреи очень боролись за то, чтобы их секли так-то и так-то, — не оттого, что менее болезненно, а оттого, что менее унизительно».

•Пушкин был слишком эгоцентрист, когда написал Чаадаеву, что не хотел бы себе отечества с иной судьбой. Себе — может быть, а отечеству он мог бы пожелать судьбу и получше».

И вместо заключения: •Нам с вами, М., уже поздно писать воспоминания…»

Я прошу у читателей прощения за все неточности внутри кавычек и за схолии в скобках и без скобок

Связь времен От Авраама прошло около 100 поколений: «Жизнь коротка, но довольно и ста моих жизней, Чтобы заполнить глотающий кости провал…» Маленького Р. Грейвса гладил по головке Су-инберн, а Суинберна благословлял Лэндор, а Лэндора доктор Джонсон. Германа Лопатина воспитывала нянька, которой в детстве Пугачев подарил пятак. А Витженс начал книгу о Вя­земском словами: «Вяземский родился в последние годы жиз­ни Екатерины II, а умер в первые годы жизни В. И. Ленина». На конференции к 125-летию рождения Вяч. Иванова Дм. Вячеславич начал: «А когда мы уезжали из Баку, было 125-ле­тие рождения Пушкина». «Счет времен по рукопожатиям», говорил, кажется, Эйдельман. Впрочем, Берестов сказал: я знал Маршака, а молодого Маршака Стасов водил к сыну Пушки­на, а тот, глядя на город, говорил: «Да, прекрасно писал Лер­монтов: Брожу ли я вдоль улиц шумных…» (НЛО 20, 431).

Свобода воли Французский матрос сказал И. А. Лихачеву у вас очень хоро­шо, только нет кафе, и правительство ваше не предоставляет выбора между пороком и добродетелью. (Слышано от Е. Р.)

Свобода «За свободу не нужно бороться, свободе нужно учить».

Свобода Неприятная свобода — это осознанная необходимость, а при­ятная — неосознанная необходимость? Или наоборот? Осоз­нанная необходимость — это и есть приятие ответственнос­ти (осознанность) за не зависящие от тебя твои и чужие по­ступки (необходимость).

Свобода по словарю Бирса:

Раб дождался свободы чаянной, И вот надела на него судьба Вместо ошейника с именем хозяина Ошейник с собственным именем раба.

Система мер

«С Ганга

Социологичес­кий метод

На одной из тимофеевских конференций по стиховедению предлагалось оценивать стихотворения по средним данным опросов читателей и измерять кернами, по «Я помню чудное мгновенье». У туристов считается, что красота Кавказа — 10 селигеров, Урал — 15, тувинский Бий-Хем — 40 селигеров.

с Гоанго, под гонг, под тимпаны…» — не только это и не толь­ко Брюсова стихотворения точнее всего определяются как сублимированная скороговорка.

(С Л. Фризманом). «В 20-е годы литературоведы спрашивали классиков: а ваши кто родители? В 30-е они стали спраши­вать: чем вы занимались до 17-го года? Состоял в тайном об­ществе — хорошо. Некоторые оставлялись на подозрении». Американский сборник статей о социологии русской лите­ратуры начинался: «Неправильно думают, будто советская идеология задушила формальный метод опыт показывает, что он воскрес. Кого она задушила насмерть, так это социо­логический метод».

Страсть «Химена в Сиде игрой страстей похожа на шашку, которая переходит с белого места на черное» (Вяз., ЛП, 204).

Сделай сам В Киеве в 1920-х гг. рано умерший писатель разрабатывал технику романа, в котором читатель сам бы мог на любом повороте выбирать продолжение по своему вкусу. Та же идея была уЛема в «Идеальном вакууме», а теперь так делают ком­пьютерные игры. Если брать не сюжет, а мысль, многомерно разветвляющуюся в разных направлениях, то к передаче это­го стремился Розанов, делая под страницами примечания и примечания к примечаниям. А к «Листьям» он мог бы доба­вить нумерацию отрывков и указания на возможные после­довательности дальнейшего чтения, как у Кортасара. Могли бы получиться очень связные и вполне взаимоисключающие варианты мысли.

Стих Я чувствую себя слогом силлабического стиха, к которому силлабо-тонические читатели предъявляют каждый свое мет­рическое ожидание.

Стихосложение «Рождество является экзистенциально-метрическим знаком поэтики Бродского» — будто бы сказал В. Кривулин на кон­ференции о Бродском (слышано от И. Кукулина).

Там за дальними горами Загорается звезда. У Марии народился Светлый маленький Христос.

Вижу я: волхвы проходят По дороге в Вифлеем: Ладан, золото и смирну Символически несут.

Слышу я: зовет подпасок Трех товарищей моих — И они идут за светом С маслом, сыром, молоком.

Мне нельзя пойти за ними, Потому что, уходя, Пастухи мне поручили Постеречь своих овец.

И я вижу: вслед за ними Люди Ирода спешат. Если кто-то видит звезды, Кто-то видит и кресты.

И. О.

Семиотика Лотмановское представление «культура есть машина, рассчи­танная на сохранение старых смыслов, но из-за своей пло­дотворной разлаженности порождающая новые смыслы» луч­ше всего иллюстрируется у Рабле диспутом между Панургом и Таумастом.

Семиотика Гиперсемантизация, атмосфера искания знамений, Блок с матерью, видящие тайный смысл каждой улитки на дорожке, метерлинковская пустая многозначительность: не рискует ли в это впасть семиотика? Моя мать говорила мне: «Жаль, что ты не успел познакомиться с Локсом: он еще умел замереть с ложкой супа в руке и сказать: сейчас что-то случается».

Семиотика «Знак, который сам прочесть себя не может, хотя иногда со­знает, что он знак» — так Волошин определял демонов (Во-лош. чт, 1991,65—66).

Семантика Русское «чиновник» немцы переводят Tschinownik, а немец­кое Beamte мы переводим «должностное лицо» — во избежа­ние семантических обертонов, — заметил Ф. Ф. Зелинский, «Из жизни идей», II, изд. 2.

Сергей И. И. Давыдов, профессор Московского университета, клялся С. Г. Строганову, С. С. Уварову, С. М. Голицыну и С. Гагарину, что в честь его-то и назвал сына Сергеем (РСт 51, 390).

Слезы Платок, который Николай I будто бы дал Бенкендорфу, хранился под стеклянным колпаком в архиве III Отделения (РСт 51,495).

Слезы Россини плакал три раза в жизни: когда освистали его пер­вую оперу, когда, катаясь на лодке, уронил в озеро индюшку с трюфелями и когда слушал Паганини.

Секс Эта загадочная картинка, где в линиях знакомого ада нужно высмотреть неизвестные линии рая.

Серебряный II век н. э. получил золотую отметку по политике и серебря-век ную по словесности.

Сознание Была знаменитая фраза, приписывавшаяся Сабанееву (?): Бер-^ лиоз был убежденнейшим предшественником Вагнера. С. Ав.

вспомнил статью Лосева, где сказано, что Аристотель не со­знавал, как сознательно он завершал античную классику.

Слишком (В. Калмыкова:) С. Кржижановский был не замечен репресси­ями, как Гулливер среди лилипутов: слишком выделяющееся не бросается в глаза.

Сонник В ВДИ отложили публикацию сонника Артемидора — до идео­логического пленума. Сын спросил: а что у него значит ви­деть во сне идеологический пленум?

Самомнение «Ахматова говорит, что Срезневская ей передавала такие сло­ва Гумилева про нее: «Она все-таки не разбила мне жизнь». А А. сомневается в том, что Срезневская это не фантазирует (В. Лукн., 205).

Слово Для Асеева ручательство за точность слова — его соответствие первоначальному внутреннему образу (или это Хлебников?), для Пастернака — сиюминутному подворачивающемуся на язык узусу (культ первого попавшегося слова, «и счеты сведу с ним сейчас же и тут же»), для Цветаевой — предопределен­ной слаженности с контекстом, на которую рассчитан его звук и смысл.

СССР — не тюрьма народов, это коммунальная квартира народов.

Старое и новое «В фольклоре «новый» значит «хороший» «нова горенка», на­пример» (напоминает С. Никитина).

Старость «Человек привыкает жить, помня о том, каким он кажется окружающим, и теряется, когда эти окружающие вымирают». «Старость начинается с того момента, когда человек понял, что есть не одно Я в мире, а много» (зап. О. Фрелиха, РГАЛИ 2760, 1.5). Не то чувствуешь, что ты стареешь, а то, что мир вокруг молодеет.

•Смерть не более чужда, чем начальство» (те же зап. О. Фрелиха в РГАЛИ).

Смерть Sen. Ар. Rhod. IV, 58. Гесиод говорит, что Эндимион, сын Аэт-лия, сына Зевса и Калики, получил от Зевса дар быть управи­телем собственной смерти и умереть по своему желанию.

Смерть В 9-м томе КЛЭ исчезли справки «репрессирован — реаби­литирован», но о Франк-Каменецком (ум. 21.04.1937) огово­рено: умер от несчастного случая.

Смерть «В то время люди еще знали наперед день своей смерти и зря не работали. Христос тогда это отменил» (легенда Королен­ко в дневнике К. Чуковского, 42).

Смерть Расплывающийся, как в ненаведенном бинокле, образ смер­ти, по которой я собою стреляю, — недолет, перелет, — и ста­раюсь угадать нужный срок См. ГОДОВЩИНА

Смерть «Все-таки я счастливый: Я ведь дожил до собственной смер­ти» («Баллады Кукутиса»).

Смерть Тянешь лямку, пока не выроют ямку (запись М. Шкапской).

Способности и потребности

У кого больше способностей, кормят тех, у кого больше по­требностей, и первые досадуют, а вторые завидуют.

Когда-то коллега попросила меня объяснить ее дочери-школьнице разницу меж­ду капитализмом и социализмом — не так глупо, как в школе, но и не так, чтобы за это понимание сразу забрали в участок Я сказал: в основе каждого социально­го явления лежит биологическое. В основе капитализма — инстинкт алчности: идет борьба, победители получают лучшие куски, а побежденным платят посо­бие по безработице. А в основе социализма — инстинкт лености: все уравнитель­но бездельничают, а пособие по безработице условно называют заработной пла­той. Лишь потом я прочитал в письмах Шенгели: «Социализм — это обществен­ная энтропия* итд. (см выше). Кто тоскует о социализме, тем я напоминаю: те­перешний лозунг — «каждому по его труду», разве он не социалистический?

Словообразо­вание

Специализация

Суффикс

«Я вообще люблю людей энергитийных», сказал Вик. Ерофе­ев в интервью «Моек коме.» в февр.1991.

С. в Венеции познакомилась с проституткой, специализиро­ванной на обслуживании приезжающих русских православ­ных иерархов.

Гумилев с товарищами потешались над стихами про Белавен-ца, «умеревшего от яйца». А теперь Л. Зорин пишет «По ноч­ному замеревшему Арбату…» (НГ ок 2.12.91), а Т. Толстая (в альм. «Московский круг») — «замеревшие» и «простеревшие ветви».

•Статистика типа раз-два-много ».

Статистика В 1979 через вытрезвители проходило 17 млн., по 46 тыс. в день, 1% всего городского населения в месяц.

Статистика С каждым собеседником нужно говорить фразами оптималь­ной для него длины, как в стилистической статистике; а я не сразу улавливаю нужную. Следует

У меня в статистике клетка, Я встречаюсь, хотя и редко…

Недописанные стихи

Строить переборки в себе так, чтобы мысли для одного не смешива­лись с мыслями для другого.

Спички Разговор: «А какие у него стихи?» — «Ну, какие… Четвероно­гие. Строфы как спичечные коробочки».

Секрет Джолитти советовал: каждый секрет сообщайте только одно­му человеку — тогда вы будете знать, кто вас предал. Это сю­жет «Ваты» Б. Житкова.

Сюрприз С. Трубецкой говорил: предъявлять нравственные требования можно только к своим детям (см. ДЕТИ), а когда встречаешь порядочность в других, это приятный сюрприз, и только (Восп. Ю. Дубницкой).

Счастье Берлиоз говорил: у Мейербера не только было счастье иметь талант, но и талант иметь счастье (Стасов 3,453).

Совет «Спрашивай ближнего только о том, что сам знаешь лучше: тогда его совет поможет». — Карл Краус.

Стиль (Дома из прессованного камыша:) «Они ничем не отличались от обыкновенных каменных домов, за исключением неверия в их прочность людей, обитавших в них». Это Паустовский! V.519, «Повесть о жизни».

Стиль «Это постоянное времяпровождение их вместе вскоре яви­лось причиной тяжелых переживаний для меня, о которых я скажу впоследствии» (Б. И. Збарский о Б. Пастернаке и Фан­ни, «Театр»,1988,1,190). Ср. название главы (Х,21) в «Восп.» А Цветаевой: «Встреча нами в двух маминых старинных шу­бах Сережи Эфрона на Николаевском вокзале».

Талант Флоренский в письме 24.03-1935 о Белом: «При всей своей гениальности отнюдь не был талантлив: не хватало способ­ности адекватно оформить свои интуиции и не хватало сме­лости дать их в сыром виде».

Текстология Как быть с Пастернаком, Заболоцким и другими переделывате-лями своих ранних стихов? Я вспомнил, как в ИМЛИ предлага-

Тавтологическая рифма

ли академическое издание «Цемента» Гладкова со всеми вари­антами; директор И. Анисимов сказал: «Не надо — слишком са­моубийственно». Пастернака с Бенедиктовым впервые сравнил Е. Г. Эткинд (а до него Набоков?) — что Бенедиктов тоже и так же перелицовывал свои ранние стихи, тогда не вспомнилось.

Текстология — психологическая подкладка. В. Иванов писал В. Меркурье-вой из Баку: «…после болезни теперь смогу взяться за универ-ситет<ское> преподав<ание>». Публикатор печатает «за уни­верситетских преподавателей». Сразу видно, что публикатор завкафедрой (в » пединституте).

в кульминации «Tristia» Мандельштама: «И на заре какой-то новой жизни, Когда в сенях лениво вол жует, Зачем петух, глашатай новой жизни, На городской стене крылами бьет?» «Новая жизнь» напомнила о Данте, а Данте напомнил о том, что в «Комедии» имя Христа рифмуется только с самим со­бой. Самое любопытное, что итальянского языка Мандель­штам в это время не знал и о рифмах Данте мог только слы­шать в лекциях по романистике.

Тост после тыняновской конференции: чтобы филологи понима­ли историю, а историки филологию. В. Э. Вацуро сказал: «А о том, чтобы филологи понимали филологию, а историки ис­торию, уж не приходится и мечтать».

Тезаурус по сходству составил Роже, а если составить тезаурус по смеж­ности, он будет похож на пособие к «Риторике» Ломоносова с инвенцией по первичным, вторичным и третичным идеям.

Тезаурус В частотном тезаурусе «Онегина» самым трудным словом для классификации оказалось «зюзя* («как зюзя пьяный*). С ко­лебанием записано в рубрику «человек телесный*.

Taedium Леонтьев писал Губастову война не скучна, но опасна, рабо­та не опасна, но скучна, а брак для женщины опасен, а для мужчины скучен.

Так Громеко спрашивал Толстого, так ли он понимает «Ашгу Ка­ренину»; тот отвечал: «Разумеется, так, но не все обязаны по­нимать так, как вы».

Тело О. Ронен и А. Осповат разговаривали о необходимости рек­ламных заглавий в лингвистике: «Члены и части», «МетЬегз and parts»; «Gender of Grammaticality* — члены предложения и части речи, синтаксис-мужчина и морфология-женщина… «Омри, вы забываете, что вы в бесполом английском языке!*

Табу это слово есть у Даля (в «живом великорусском»): «у нас та-башная торговля табу».

Терминология

Точноведение

Туземец,

определяет науку почти по Сепиру-Уорфу. От случайной из­быточности терминов «рассказ/новелла», «повесть/ роман» и нехватки, например, «готапсе/novel» изыскиваются небыва­лые жанровые тонкости. Три слоя употребления терминов-, в разговоре, в заглавиях и подзаголовках, в критике и литера­туроведении. «Роман» в XVTII в. был разговорным термином, а на обложках писалось «повесть»; «роман-эпопея» сейчас критический термин — значит, выйдет и на обложки. Если выживут толстые журналы. Во Франции их не было, и объе­мы романов определялись издательскими удобствами: 220 стр. или, в два тома, 440 (или 2200, как у Роллана). А у нас в журналах с продолжениями объемы разрастались до «Вой­ны и мира» и «Карамазовых». «Жанр-панорама, где ничего не разглядеть; жанр, только в России не доживший до собствен­ной смерти», писал Бирс. Двоякое написание термина пода­ло одному коллеге мысль различать «риторику», которая пло­хая, и «реторику», которая хорошая.

«В переводе, кроме точности, должно быть еще что-то». Я за­нимаюсь точноведением, а чтотоведением занимайтесь вы.

сюземец. «Хоронил <Блока> весь город — или, вернее, то, что от него осталось. Справлявшие на кладбище престольный праздник туземцы спрашивали: кого хороните» (Ахм., Зап. кн., 683). Кто я? я туземец. Ср. ВСЕ (а также «мы и весь свет!» у Андерсена).

Сыну приснился человек четырех национальностей: китаец-индус-еврей, а чет­вертая — секретная.

Традицией

Традициона­лизм

мы называем наше эгоцентрическое право (точнее, привыч­ку) представлять себе прошлое по своему образу и подобию. Так, средневековый человек считал, что все твари «Фисиоло-га» созданы затем, чтобы давать ему символические уроки.

по С. Аверинцеву: в архаике дорефлективный традициона­лизм, от античности до классицизма — рефлективный тра­диционализм, от романтизма — рефлективный антитрадици­онализм. Видимо, этот последний есть в то же время дореф­лективный традиционализм новой формации: таковы шаб­лоны реализма, которые присутствуют у всех в сознании, но считаются несуществующими. Только когда они станут пред­метом теории, можно будет говорить, что эпоха реализма позади. Сейчас ругаются словом «штамп»; в традиционалист­ском обществе, вероятно, ругались: «эх ты, новатор»?

Точка Ю. М. Лотман сказал в разговоре: «Человек — точка пересече­ния кодов, отсюда ощущение, что все смотрят на меня». Для

меня человек — точка пересечения социальных отношений, отсюда ощущение, что все смотрят сквозь меня. Разница ли это в словах или в сути? Быть точкой пересечения отношений — это совсем не мало, это значит — быть элементом структуры. Но некоторым мало. («Не могу понять врачей — как они забы­вают потом спасенных больных». А я понимаю.) — А Мирский писал о Пастернаке: в «Люверс» люди — не личности, а точки пересечения внешних впечатлений, этим он и конгениален Прусту. — «Я еще очень склонна уважать если не людей, то от­дельные входящие в их состав элементы» — запись Л. Гинз­бург. — Быть не точкой чужих пересечений, а самим собой можно только на необитаемом острове, то есть трупом.

Точка Ваша новая манера — это еще точка, через которую может пройти очень много прямых. И кривых.

Точка Нужно познать себя, чтобы быть собой, и быть собой, чтобы суметь стать другим. Как пугающ жирный пафос точки после «быть собой».

Уважение «Иннокентий Феодорович», писал Д. Усов.

Уважение Сонцев был представлен в камергеры на основании физичес­ких уважений (Вяз. 8, 159).

Улица «Улица Мандельштама» — мотив от советских (по образцу французской революции) переименований, эстетизирован-ных уже имажинистскими переименованиями Тверской, Никитской, Петровки и Дмитровки. Раньше Мандельштама был «Переулок моего имени» Инбер, позже — «Ахматовской звать не будут ни улицу, ни строфу» (знала ли Ахматова, что «ее» строфу после Кузмина уже запустил в эпос Амари?). Все это в конечном счете от «Она Маяковского тысячу лет…»

Управление синтаксическое: «Лучше век тосковать по кого любишь, чем жить с кого ненавидишь* (Лабрюйер).

Ум Ф. Г. Орлов (тот, 1741 — 1796) говорил: ум хорошо, два лучше, но три с ума сведут (Грот, Держ, 1, 507).

Упрощенность Право научной популяризации на упрощенность: нельзя бра­нить глобус за то, что на нем не нанесена река Клязьма. А от нынешнего Исидора Севильского требуется именно глобаль­ная ясность.

«Указатель — важнейшая часть научной книги, и его непременно дол­жен составлять сам автор, даже если книгу писал не он» — английская сентенция.

Указатель Редактировали указатель к 1-му тому «Ист. всемирной лите­ратуры», одни трудности вычеркивали, другие приводили к знаменателю. Вот когда оценишь Вельфлина, призывавшего к истории искусств без имен (ленился!), и когда хочется прим­кнуть к Морозову и Фоменко, чтобы всех однофамильцев считать одним человеком.

А Т. Фоменко был деструктивистом от истории, когда о деструктивизме от филологии у нас только-только начинали слышать. Когда он выпустил в 1980 г. первую книжечку о том, что древней истории не было, потому что она противо­речит теории вероятностей, то В. М. Смирину поручили написать опроверже­ние в ВДИ (1982,1). Опровергать такие вещи очень трудно. Я рассказал ему, как (по Ю. Олеше) додумался до этой идеи его образец, Н. А Морозов Шлиссельбурге -кий: «А, вы тюрьмой отняли у меня половину моей жизни? так я же расчетами отниму у вас половину вашей истории!» Порочность в том, что теория вероят­ностей приложималишь к несвязанным событиям, а в истории события связан­ные. Морозов, как добросовестный позитивист, воспринимал мир как хаос ато­марных, единичных фактов, а Фоменко в наш структуралистический век запоз­дало ему вторил. Смирин задумчиво сказал: «Вот теперь ясно, почему Морозов был теоретикан индивидуального террора…» Потом он стал читать брошюры Мо­розова, выходившие в 1917 г, о классовом и доклассовом обществе; человек до­классового общества назывался там «людоед-демократ». Но для рецензии на Фо­менко это не пригодилось.

Ultima linea Ранние христиане крестились перед смертью, как писали rerum перед боем «в случае смерти считайте коммунистом». — При­

жизненный миф складывается из орнаментальных элементов, а посмертный — благодаря началу и концу — из структурных: ср. ПЕРВОЧТЕНИЕ / ПЕРЕЧТЕНИЕ.

Усталость «Реализм — слово, уставшее от нагрузок*, Пастернаку.

писал Дурылин

Усохшие О них собирался писать покойный М. П. Штокмар. «Голод не пословицы тетка, пирожка не подсунет». «Рука руку моет, да обе свербят».

«Чудеса в решете: дыр много, а выйти некуда». «Ни рыба, ни мясо, ни кафтан, ни ряса». «Губа не дура, язык не лопата». «Хло­пот полон рот, а прикусить нечего». «Шито-крыто, а узелок-то тут». «Собаку съели, хвостом подавились». «Собачья жизнь: брехать нужно, а есть нечего». «Ума палата, да ключ потерян». «Копейка ребром, покажися рублем*. «Смелым бог владеет, а пьяным черт качает». «Дураку хоть кол теши, он своих два ставит». «Лиха беда начало: есть дыра, будет и прореха*. «Все люди как люди, а мы как мыслете». «Два сапога пара, оба ле­вые». («Это про политиков?» — спросил И. О.).

Факт Федосеев сказал Лихачеву «Ваша богомольная старушка [С. В. Полякова!] комментирует византийские легенды с рели-

гиозной точки зрения!» — ? — «Мария — по Евангелию, то-то». — А надо было? — «А надо было, как на самом деле».

Федоров Н. «Воскресающие покойники означают тревоги и убытки. До­статочно подумать хотя бы для примера, какое поднялось бы смятение, если бы покойники воскресли! а так как они, ко­нечно, еще и потребовали бы назад свое добро, то случились бы и убытки» (сонник Артемидора, 11,62).

по-русски — шашни* (Ю. Слезкин, «Ветер», BE, 1917, 2, 35). Говорит персонаж по фамилии Шишикторов.

как наука взаимопонимания. Будто бы в Индии было прави­ло: перед спором каждый должен был пересказать точку зре­ния противника, и чтобы тот сказал: да, так.

— игра в мысль, демонстрация личного переживания общих мест ср. ПАРТИЙНОСТЬ (см.), где тоже не свое подается как свое.

Форзац в сб. А. Вознесенского «Безотчетное» (1981) с длинным фото его выступления перед большой-большой публикой — видел ли он точно такой же форзац при двухтомнике А. Жарова 1931?

•Флирт

Филология

Философская лирика

Фест «Фестшрифт» — это тоже фестский диск? — спросил сын.

Фундамент На докладе о «Неизвестном солдате» в РГГУ кто-то взвинчен­ный задал два вопроса: сказал ли Мандельштам после «Солда­та», как Блок после «12», «сегодня я гений»? и каким фунда­ментальным положением я обосновываю, что мой объект нуж­дается в интерпретации? Я ответил: «Я тоже литературовед, поэтому первый вопрос вне моей компетенции; а объект во мне заведомо не нуждается, это я в нем нуждаюсь по общече­ловеческой любознательности; фундамент же мой — прими­тивный: полагаю, что каждый поэтический текст имеет смысл, поддающийся пересказу».

Фауна Американские поэты долго писали о соловьях и жаворонках, хотя ни тех, ни других в Америке нет.

Приснилась защита диссертации под заглавием: «Эпитеты у Рембрандта». Зал амфитеатром, я смотрю вверх и говорю: «А вот и Минц еще жива->, амне отвеча­ют: аЛотман написал статью «Стратегия сердечного приступа».

Хрисоэлефан- К. Леонтьев предлагал сделать такой памятник Александру II: тинная техника дерево, слоновая кость, золото и серебро с эмалью; а сгорев­

шую избу в Филях отстроить мраморной, как потом ленин­ский шалаш в Разливе. «У меня цветные истины», говорил он.

Боялся умереть от холеры — неэстетично; а чудом выздоро­вев, пошел по обету в монахи, хотя в Писании был нетверд, и они его 20 лет к себе не пускали. В Троице жил в гостинице и перечитывал Вольтера. «С нестерпимо сложными потребно­стями», писал о нем Губастов. Его мир — крепостной театр, в котором народы пляшут в национальных костюмах, а он по­глядывает на них из барской ложи. Отнимите у Готье талант, а у Флобера гений, и вы получите Леонтьева.

Хайдегтер («Вы неточны: не «есть возможность», а «возможна возмож­ность»», сказали мне). Мне нравилось у Б. Лившица: «Ни у Го­мера, ни у Гесиода Я не горю на медленном огне, И, лжесви­детельствуя обо мне, Фракийствует фракийская природа». Р. едко сказала, что это всего лишь калька с natura naturans Спинозы (и кузминского перевода этих слов в «Панораме с выносками»), и не нужно было Хайдеггера, чтобы это воскре­шать. Собственно, еще ближе к образцу можно вспомнить особые приметы в «Заячьем ремизе»: Спиря поспиривает, а Сема посемывает. У Лема четырнадцатый сустав таможенно­го чиновника говорит герою: «Вы ведь млекопитающее, да? в таком случае, приятного млекопитания».

Хорей (Зн. 1990, 10). Брежнев знал наизусть «Сакья-Муни» Мереж­ковского.

Художествен- У Пастернака не только природа уже существует независимо ный мир от создавшего ее Бога, но и вещи независимо от создавшего

их человека; и вещи братаются с природой, а человек оказы­вается оттеснен в неожиданное панибратство с Богом.

Хмель «Наводя справки о женихе, уже не спрашивают, пьет ли, а спрашивают, каков во хмелю* (Никитенко, 31 июля 1834, по Архангельской губернии).

Ход событий «Нельзя сказать, будем ли мы либералами или консерватора­ми, потому что нельзя ведь предсказать х. с.» (газ. «Народный голос» за 1867, цит. в ЛН 22/24, 300).

Храбрость С. Урусов говорил: Я консерватор, но не имею храбрости им быть (Энгельг., II, 334).

Царь и бог Сталинская ода Мандельштама — не только от интеллигент­ской веры в то, что рота права, когда идет в ногу («это смотря какая рота: разве интеллигенция рвалась быть как все?» — сказал С. А ) , но и от общечеловеческого желания верить, буд­то над злыми сатрапами — хороший царь. Глупо? А чем ум­нее, что над злыми царями строгий, но справедливый бог?

Ценность Л. Поливанов про себя ставил Фету за все стихи единицы, а за «В дымке-невидимке…» — пять. Блок у Фета больше всего лю­бил то стихотворение, которое кончалось «И, сонных лип тревожа лист, порхают гаснущие звуки». (А я — «И я очнусь перед тобой, угасший вдруг и опаленный»). Адамович о Цве­таевой в «Воэд путях», 1: «недавно я узнал, что самым люби­мым ее русским стихотворением было фетовское «Рояль был весь раскрыт»» (отомстил-таки за «Поэта о критике»).

Читатели и библиофилы — такие же разные люди, как жизнелюбы и человеколюбы.

Чечерейцы Пушкин начал поэму о Гасубе; Жуковский прочитал и напе­чатал его имя «Галуб», ничего удивительного; но Лермонтов, воевавший на Кавказе и слышавший, как неестественно зву­чит это произношение, все-таки дал это имя своему чеченцу в «Валерике»: «Галуб прервал мое мечтанье…» Ср. ГРУША

Чужое слово А Г. Дементьев рассказывал: издали записные книжки Фурма­нова, в них — характеристики писателей, по ним уже были защищены 14 кандидатских диссертаций и одна докторская. А Г. Д чувствовал, что эти характеристики он уже где-то чи­тал; проверил — оказалось, что это конспекты «Лит.и рево­люции» Троцкого и статей Воронского: это переброшенный на литературу Фурманов по ним готовился к работе. А Г. Д просил в «Вопросах литературы» и других местах разъяснить эту пропаганду идей Троцкого, но безуспешно. (Слышано от О. Логиновой).

К. Кавафис, «Ожидая варваров», конспективный перевод:

— Отчего народ в перепуге? — Идут варвары, скоро будут здесь.

— Отчего сенаторы не у дела? — Идут варвары, их и будет власть

— Отчего император застыл на троне? — Идут варвары, он воздаст им честь

— Отчего вся знать в золоте и каменьях? — Идут варвары, они любят блеск.

— Отчего ораторы онемели? — Идут варвары, они не любят слов.

— Отчего не работают водопроводы? — Идут варвары, спрашивайте их.

— Отчего все кричат и разбегаются? — Весть с границы: варвары не пришли,

Варваров вовсе и не было. Что теперь будет?

С варварами была хоть какая-то ясность.

Чувство Think for yourself and feel for the others. Записи Хаусмена.

Человек «Интеллектуал сказал, что качества человека действительно определяются тем, какую совокупность общественных отно­шений он способен вытерпеть» («Зияющие высоты», этот сол­дат Швейк для интеллектуалов). — Это от еврейского анекдо­та: «Ребе, сколько это еще будет продолжаться? мы уже не в состоянии выдержать! — Евреи, не дай Бог, чтобы это про­должалось столько, сколько вы в состоянии выдержать!»

Человек «Сверхчеловек — идеал преждевременный, он предполагает, что человек уже есть». — Карл Краус. Я вспомнил турецкое, четверостишие (М. Дж. Андай): «Гиппотерий — предок лоша­ди. Мегатерий — предок слона. Мы — предки людей, Предки настоящих людей».

«Чехов о литературе»

— книга под таким заглавием выглядела бы очень любопыт­но: избегал судить о писателях, скрывал неприязнь к Досто­евскому, самоподразумевал Толстого, молчал о западных, как будто глядя на них через ограду мира Щегловых, Потапенок и Куприных. Самым подробным высказыванием, пожалуй, оказалась бы «Табель о рангах» из «Осколков». Попробуйте представить — проживи он еще десять лет — его воспомина­ния о Льве Толстом?

Чичиков всегда казался мне у Гоголя положительным героем: потому что Гоголь только его показывает изнутри. Было ли это мое бессознательное ощущение традиции плутовского романа? или правда Гоголь любил его больше, чем казалось критикам? и потерпел неудачу, когда заставил себя разлюбить его? См. НОВЫЕ РУССКИЕ.

Чукчи послали поздравителей к спасению государя от Каракозова, а те поспели уже после выстрела Березовского (Восп. К. Го­ловина, 183). Когда к Тиберию с таким же опозданием при­шли соболезновать о смерти Августа послы от заштатного городка Трои (той самой), он сказал: и я вам сочувствую, тро­янцы, о кончине вашего великого Гектора.

Шницель «Мы ели венский шницель, после чего я сочинил один стих: Надулись жизни паруса». (С. М. Соловьев, восп. о гимназии, ОР РГБ 696.4. 8, л. 291). Ср. «Несказанное. Потом с милой пили чай» (Блок, дн. 20 нояб. 1912). См. БОГ.

Швабрин Г. Федотов об учебнике по истории СССР для начальных клас­сов под редШестакова (на который писали замечания Ста­лин, Киров и пр.) — «как будто его написал Швабрин для Пу­гачева». Старые учебники были историей национальных войн, этот — классовых войн, но постоянное ощущение во­енного положения было необходимо режиму. Я еще учился именно по этому учебнику, только портрет Блюхера там уже был заклеен портретом Чапаева.

Швамбрания Л. Мартов с братьями-сестрами в детстве играл в страну с осо­бым моральным миром: Приличенск. См. АВИЗОВ.

Щи Письмо от Ю. М.Лотмана: «Вышел тютчевский сборнию свет­лый проблеск в нынешней жизни. Это как на войне: фронт прорван, потери огромные, зато кухня та-а-акие щи свари­ла!»

Щина «Тарелки вымыть не могла без достоевщины», говорил Пас­тернак о Цветаевой (Восп. О. Мочаловой, РГАЛИ, 273, 2,6).

Щина Старый Керенский на вопрос, что он сделал бы, с новым опы­том придя к власти, сказал: «Не допустил бы керенщины». — но не пояснил (восп. Г. Гинса в НЖ 88, 1967).

Из письма В. С. Баевского: «Горько думать, что после смерти Пушкина всемлюдям, связанным с его гибелью, стало лучше. Или во всяком случае не хуже. Николай 1 дождался-таки своего часа, и Ham. Ник. стала его наложницей. Потом под его по­кровительством благополучно вышла замуж за Ланского. После гибели Пушкина все ее денежные затруднения кончились: об этом позаботился царь. Дантес про­жил долгую жизнь и сделал большую политическую карьеру. Екатерина Ник хо­рошо прожила с ним всю жизнь. Геккерен до глубокой старости успешно продол­жал дипломатическую карьеру. Никто из авторов анонимного пасквиля так и не был разоблачен*.

Эсперанто Среди эсперантистских споров один американец сказал: «Ведь уже есть прекрасный международный язык — молча­ние!» (Слышано от В. П. Григорьева). «Сойдутся, бывало, Сал­тыков-Щедрин и Пров Садовский, помолчат час-другой и ра­зойдутся. Потом Салтыков и говорит Преинтересный это человек, Пров Михайлыч!» (С. -Щ. в восп., 360). С. Шервинский говорил: жаль, что умер Жамм, — если бы мы встретились, нам было бы о чем поговорить; и помолчать.

Эрос В японском театре «влюбленные в момент страсти прижима­ются друг к другу спинами» (Г. Гаузнер, Невид Яп., 52).

Эго Он хочет сказать, что его рубашка ближе к его телу, чем твоя к твоему.

Эго Бродский о Хлебникове: он ироник, нарочно пишет абы как («Так, как описывал И. Аксенов?» — Пожалуй, да). Его интере­сует не слово, а предмет, он эгобежен. Вот Целан был эгоцен­тричен, относился к себе серьезнее, стал писать коротко и закономерно покончил с собой.

Экономика «Сытый голодного подразумевает»: эпиграф к разделу «Устой­чивое неравновесие» у Г. Оболдуева.

Экономика

Энклитика

Этикет

Этика

Юбилей

Юбилей

Пословица у Даля: Про харчи ныне молчи.

Экспромт из СЖ 1915, 27: Вот вам виньетка Ж И В С Т ПОЭТ К.;

И этот К. поэт Стихами капает.

Для А. Б. Куракина, посла в Париже в 1808, заранее нанима­лись покои, экипажи и метресса, которую он мог никогда не видеть, но у дома которой его карета должна была стоять два часа в день (Соллог., 170).

«Этический подход не всегда уместен, — сказал И. О. — Мы плохо понимаем, как работает телевизор, но если мы разде­лим его детали на хорошие и плохие, то наше понимание не улучшится».

Собираются праздновать 1000-летие русской литературы, но спотыкаются о три трудности: почему древняя, когда средне­вековая; почему русская, когда восточнославянская; и поче­му юбилей, если неизвестно, от какого памятника считать.

«На самом деле празднуется память не о победе, а о торже­стве по случаю победы» (Брехт, О лит., 77). Ю. Лужков видел мальчишкой сталинское 800-летие Москвы и умилительно копировал его в своем полуюбилее. Полуюбилеи — тоже тра­диция: после того, как Бонифаций VIII отпраздновал 1300-летие Христа, его преемник отпраздновал 1350-летие. На ус­коренном столетии Рима при Клавдии всех звали посмотреть на актера, который играл еще на столетии Рима при Августе.

о таком-то поэте, доклады на тему «Ах, как хорошо». Один доклад (умного человека) начинался словами: «Все стихи де­лятся на гениальные, которые меня завораживают, и не-гени-альные, которые меня не завораживают». Пир самовыраже­ний; но на третий день самонепонимающее взаимонепони­мание стало ужасом.

Дорогой Ю. Л», в прошлом месяце А Ф.Лосеву исполнилось девяносто лет, юбилей его отмечался в МГПИ, где он раньше преподавал. Я мало его знаю: философским языком я не вла­дею и большие книги его понимаю плохо. Его античность — большая, клубящаяся, темная и страшная, как музыка сфер. Она и вправду такая; но я поэтому вхожу в нее с фонарем и аршином в руках, а он плавает в ней, как в своей стихии, и на­слаждается ее неисследимостью. «Вы думаете, он любит Пушкина? — говорил С. А Пушкин дня него слишком прост. Вот «Мы — два грозой зажженные ствола…» — это другое дело». Он слепой: говорит зычным голосом, как будто собеседник дале-

Юбилейная конференция

ко, и взмахивает руками широко, но с осторожностью, как будто собеседник близ­ко. Сквозь слепоту он сочинил все восемь томов «Античной эстетики*, не считая попутных книг и книжек. Мой коллега, который в молодости был у него секрета­рем, сказал: «Он все удерживает в уме по пунктам. Если он скажет: дЗилософия Клеанфа отличалась от философии Зенона четырнадцатью отличиями, — то, может быть, половина этих отличий будет повторять друг друга, но он уже никогда не спутает третье отличие с тринадцатым*. Выжить в его поколении было подвигом, за это его и чествовали Чествовали со всем размахом очень изме­нившейся эпохи Зал был главный, амфитеатром. На стенах стабильные плака­ты: с одной стороны — «…воспитание в ней коммунистической морали*, с дру­гой — «Сегодня абитуриент, завтра студент*, посредине — «И медведя учат*. О Лосеве говорили, что он филолог (делегация от филологов), что он философ (делегация от философов), что он мыслитель (делегация — я не понял, от кого), что он крупнейший философ конца века (от Совета по мировой культуре; како­го века — не сказали), что он русский мужик, подобный Питеру Брейгелю, что он донской казак из тех краев, где родились Тихий Дон и Слово о полку Игоре-ве (т. е. из Новочеркасска; сказал Палиевский), что он продукт и результат (от Союза писателей и лично от поэта Вл Лазаре­ва, со словами: «хочу подытожить стихами с точки зрения истины:

Правда, крытая враньем — Словно небо вороньем — Ворюнье с небес прогоним, Песню честную зальем!»),

что он историческая личность (завкафедрой древней истории МГУ В. Кузищин, ассоциации с Ноздревым, видимо, не предусматривались), что он «отнюдь не великий деятель русской культуры, а великий деятель челове­ческой культуры — спасибо Вам и за это!» (делегация от Грузии), что он issimus, -issime (от кафедры классической филологии МГУ, латинский адрес, больше ничего не было слышно), что он — дыхание Абсолюта (не помню, кто), что он — ломовая лошадь науки (автохарактеристика, кем-то припомненная), что

За каждым образом у Вас идея, Вы нам открыли факел Прометея, Вы исполин, мудрец и человек, Вас жаждет видеть XXI век

(из Минска), что «тайна призвания — одна из самых глубоких тайн, это тайна жизни* (Аве-ринцев), что «мы Вас любим и готовы страдать с Вами и дальше» (от издательства «Мысль*, говорил главный редактор, сменивший того, которюго выгнали за изда­ние книжки Лосева о Бл. Соловьеве). Говорили даже, что краткость — сестра таланта, хотя это звучало издева­тельством не только по отношению к говорившему (Н. из МГУ), но и по отноше­нию к автору «Античной эстетики*. Продолжалось чествование четыре часа, и к концу его А Ф. еще был жив — по крайней мере, говорил ответное слово, и даже отчасти по-гречески…

Язык В 1918 г. переговоры гетманского правительства с московс­ким шли через переводчиков.

Язык «Пашка умел разговаривать даже с медведями, а если он, на­пример, англичан не понимал, то только потому, что они на своем языке, вероятно, говорят неправильно» («Иприт» ,гл.2).

Язык Когда Меццофанти сошел с ума, он из всех своих 32 языков сохранил в памяти только цыганский (В. Вейдле).

Язык Н. говорила, что в детстве ей казалось, будто по-английски лгать нельзя, так как все слова там и без того ложь. А А. в дет­стве считала, что иностранный язык — это такой, на котором соль называется сахаром, а сахар солью.

Язык «Я владею чужими языками, а мною владеет мой». Карл Краус.

Язык С. Кржижановский об одесском лете: на спуске к пляжу тро­пинка огибала цветочную грядку, все срезали угол и топтали цветы, никакая колючая проволока не помогала. Тогда напи­сали красным по желтому: «Разве это дорога?» — и помогло. «Вот что значит говорить с человеком на его языке».

Язык Уэллса спрашивали в Петрограде 1920 г.: почему ваш сын вла­деет языками, а вы нет? Он отвечал: потому что он — сын джентльмена, а я не сын джентльмена. — Мой сын тоже не сын джентльмена.

Язык Купчиха Писемского с ее мужем, офицером и кучером (см. ЛИЧНОСТЬ) — это вариант песенки Л. Лесной, как японец изменял японке с негритянкой, но это ведь не была измена, потому что «он по-японски с ней не говорил». (Восп. Л. Д. Блок; они вместе играли в Куоккале). Отсюда эротичес­кие метафоры в «Восковой персоне».

Язык Искусствоведческий язык, в котором каждое второе предло­жение должно быть восклицательным.

Язык Восп. В. Парнаха (РГАЛИ 2251.1.44): он выучил 11 языков, что­бы деруссифицироваться, и утешался, читая испанских евре­ев, писавших на языке инквизиторов. «Гласные как балконы на море, литавры латинских -abam и каменные удары испан­ских -ado, подскакивающие синкопы арабов, мрак еврейских ш с бряцанием ц».

Я Из меня будет хороший культурный перегной.

Я «Это дело двоих: меня и еще одного меня», говорил Мейер­хольд (Гладков 270).

Я (см.выше). Le moi est hai’ssable — это Паскаль, Мысли, 455. Ва­лери и Жид дополняли: pas le mien. Леви-Стросс пояснял (в «Тропиках»): Le moi n’est pas seulement hai’ssable: il n’y a pas de place entre un nous et le rien. А Реверди комментировал: «это из-за заповеди: люби ближнего, как себя».

Я «Собака у реки боялась пить, пугаемая своим отражением; так между нами и нашими мыслями стоит препятствием наше мнение о самих себе». Суфийская притча.

Э. Фрид. HOMO LIBER

Я книга которая будет когда я перестану быть «л» Я книга которая будет «я* когда я стану книгой

Книга которая зачитана и еще не написана Книга которая предписана еще не прочитанному

Я книга которая раскрывается и которая закрывается которая собой не покрывается и перекрывается и скрывается

Книга попавшая в переплет расклеивается рассыпается по листику Продолжения нет но она знает что ей конец.

«Либерская гавридия» — назывался при Дале офенский жаргон.

<Если знаешь предлагаемое, то похвали, если не знаешь, то поблагодари» (Фуль-генций).

IV.

ВЕРЛИБР И КОНСПЕКТИВНАЯ ЛИРИКА

Сейчас в Европе свободный стих очень широко используется для переводов. Вещи, написанные самыми строгими стиховыми формами, переводятся на английский или французский язык верлибрами. Обычно плохими: «ни стихи, ни проза — так, переводческая лингва-франка». У нас эта практика пока не очень распространена. Из известных мастеров так переводил, пожалуй, лишь М. Волошин, писавший о своей работе: «Я, отбросив рифмы, старался дать стремление… метафор и постро­ение фразы, естественно образующей свободный стих». Последователей он не имел: наоборот, еще памятно то советское время, когда поэты переводили верлибры аккуратными ямбами и вменяли себе это в заслугу.

Сам я считаю, что в переводах верлибром есть свои достоинства: когда нужно подчеркнуть общие черты поэтической эпохи, то лучше переводить размером подлинника, а когда индивидуальность поэта — то верлибром, — без униформы александрийского стиха или сонета она виднее. Я много экспериментировал с та­кими переводами и даже кое-что печатал (Лафонтен, Пиндар, Ариосто, Георг Гейм). Но если такая практика станет всеобщей, я вряд ли обрадуюсь. Известно: писать хорошим верлибром труднее, чем классическим стихом, а плохим гораздо легче. Но сейчас речь не об этом.

Когда переводишь верлибром и стараешься быть точным, то сразу бросается в глаза, как много в переводимых стихах слов и образов, явившихся только ради ритма и рифмы. Илья Сельвинский любил сентенцию: «в двух строчках четверос­тишия поэт говорит то, что он хочет, третья приходит от его таланта, а четвертая от его бездарности». Причем понятно, что талант есть не у всякого, а бездарность у всякого, — так что подчас до половины текста ощущается балластом. Когда мы это читаем в правильных стихах, то не чувствуем: в них, как на хорошо построен­ном корабле, балласт только помогает прямей держаться. Но стоит переложить эти стихи из правильных размеров в верлибр, как балласт превратится в мертвую тя­жесть, которую хочется выбросить за борт.

И вот однажды я попробовал это сделать. Я переводил верлибром (для себя, и стол) длинное ямбическое религиозное стихотворение Ф. Томпсона «Небесные гончие», поздневикторианский хрестоматийный продукт. И я решил его отредак­тировать: не теряя ни единого образа, в балластных местах обойтись меньшим количеством слов — только за счет стиля и синтаксиса. Оказалось, что объем вещи от этого сразу сократился на пятую часть: вместо каждых десяти стихов — во­семь. Повторяю: без всяких потерь для содержания. По обычному переводческо­му нарциссизму это мне понравилось. Я подумал: а что, если сокращать и обра­зы — там, где они кажутся современному вкусу (то есть мне) избыточными и отя­желяющими?

Пушкин перевел сцену из Вильсона, «Пир во время чумы»; переводил он очень точно, но из 400 стихов у него получилось 240, потому что все, что он считал ро­мантическими длиннотами, он оставлял без перевода. Это был, так сказать, конс­пективный перевод. И он очень хорошо вписывался в творчество Пушкина, пото­му что ведь все творчество Пушкина было, так сказать, конспектом европейской культуры для России. Русская культура, начиная с петровских времен, развивалась сверхускоренно, шагая через ступеньку, чтобы догнать Европу. Романтизм осваи­вал Шекспира, и Пушкин написал «Бориса Годунова» длиной вдвое короче любой шекспировской трагедии. Романтизм создал Вальтера Скотта, и Пушкин написал «Капитанскую дочку» — длиной втрое короче любого вальтер-скоттовского рома­на. Романтизм меняет отношение к античности, и Пушкин делает перевод «Из Ксе-нофана Колофонского» — вдвое сократив оригинал. Техника пушкинских сокра­щений изучена: он сохраняет структуру образца и резко урезывает подробности. Я подумал: разве так уж изменилось время? Русская литература по-прежнему от­стает от европейской приблизительно на одно-два поколения. Она по-прежнему нуждается в скоростном, конспективном усвоении европейского опыта. Разве не нужны ей конспективные переводы — лирические дайджесты, поэзия в пилюлях? Тем более что для конспективной лирики есть теперь такое мощное сокращаю­щее средство, как верлибр.

Я не писатель, я литературовед. Новейшую европейскую поэзию я знаю плохо и не берусь за нее. Я упражнялся на старом материале: на Верхарне, Анри де Ренье, Мореасе, Кавафисе. Верхарна и Ренье я смолоду не любил именно за их длинноты. Поэтому сокращал я их садистически — так, как может позволить только верлибр: втрое, вчетверо и даже вшестеро. И после этого они моему тщеславию нравились больше. Вот одно из самых знаменитых стихотворений Верхарна: сокращено вчет­веро, с 60 строк до 15. Оно из сборника «Черные факелы», называется «Труп»:

Мой рассудок мертв — В гложущем саване он плывет по Темзе.

Над ним стальные мосты, Лязги поездов, тени парусов, Красный циферблат с застывшими стрелками.

Мой рассудок мертв, Не вместив желания все понять.

Мимо стен, где куются молнии, Мимо мутных фонарей в узких улицах, Мимо мачт и рей, как кресты Голгоф.

Мой рассудок мертв, Он плывет в погребальный костер заката,

Сзади — город вздымает дымы, Вокруг — волны, глухие, как набаты, Впереди же — бесконечность и вечность Всем, кто мертв.

Вот для сравнения точный его перевод — старый, добросовестный, Георгия Шен­гели:

В одеждах, цветом точно яд и гной, Влачится мертвый разум мой По Темзе.

Чугунные мосты, где мчатся поезда, Бросая в небо гул упорный, И неподвижные суда Его покрыли тенью черной. И с красной башни циферблат, Где стрелки больше не скользят, Глаз не отводит от лица Чудовищного мертвеца. Он умер от желанья знать, От страстной жажды изваять На цоколе из черного гранита Для каждой вещи лик идеи скрытой. Он умер, в сердце восприяв Сок познавательных отрав. Он умер, пораженный бредом, Стремясь к величьям и победам, Он раскололся в пьяный миг, Когда вскипел закат кровавый, И над его главой возник Орлом парящим призрак славы. Не в силах более снести Жар и тоску смятенной воли,— Он сам себя убил в пути, В цепях невыносимой боли.

Вдоль траурных замшенных стен, Вдоль верфей, где раскат железный Тяжелых молотов вещает вечный плен, Влачится он над похоронной бездной. Вот молы, фабрик алтари, И молы вновь, и фонари,— Прядут медлительные пряхи Глухое золото в тоске и страхе. Вот камня вечная печаль, Форты домов в уборе черном, Закатным взглядом, скучным и покорным, Их окна смотрят в сумрачную даль. Вот верфи скорби на закате, Приют разбитых кораблей, Что чертятся скрещеньем мачт и рей На небе пламенных распятий.

В опалах мертвых, что златит и жжет Вулкан заката, в пурпуре и пемзе Умерший разум мой плывет По Темзе.

Плывет на волю мглы: в закат, В тенях багровых и в туманах, Туда, где плещет крыльями набат В гранит и мрамор башен рдяных, И остается сзади град Неутолений и преград.

Покорный неизвестной силе, Влачится труп уснуть в вечеровой могиле, Плывет туда, где волн огромный рев, Где бездна беспредельная зияет И без возврата поглощает Всех мертвецов.

Сокращения такого рода вряд ли могли быть сделаны без помощи верлибра. Однообразие приемов легко заметить: выбрасываются связующие фразы, выбра­сываются распространяющие глаголы, сохраняются преимущественно существи­тельные, а из существительных удерживаются предметы и выпадают отвлеченные понятия. Со стихами, в которых предметов мало, а отвлеченных понятий много, такие эксперименты получаются хуже. Вот три примера, не совсем обычных: пер­вое стихотворение сокращено втрое, второе вчетверо, третье впятеро:

Берег, ночь, скала, одиночество. Вдалеке — рыбаки вокруг костров. В черной памяти — блеск и пляска города, И сквозь боль — незабытый светлый взор. Жить бы мне здесь — Как много был бы я судьбою одолжен; А теперь у ней нет прав на благодарность. Это юность стала раскаяньем, Опыт — пустотой, И желанья мои — изгнанием.

Рощи, ручьи, цветы, переклички птичьи — Где вы? Ветер сквозь вечер, и зима приходит, как старость, Молча. Я не печалюсь: утро взойдет, и весна откроет очи, Вспыхнет цветок, блеснет мотылек, и душа взовьется В небо. У Бога мертвых нет.

Несчастливцы богаче счастливцев. Счастье — лень, счастье — праздность, счастье — скука. Лишь в ненастье волна узнает берег, Где опора — друг, И целенье, пусть краткое, — подруга. Не равняйте нас: праведные боги Им дали чувственность, а чувство дали нам.

Оригиналы — это Лермонтов, «Элегия», 1830; Гнедич, «Осень», 1819; Баратын ский, «Поверь, мой милый друг…», 1820. Кто хочет, может проверить: строка или две в каждом стихотворении сохранены почти буквально. Это, так сказать, перево­ды с силлабо-тонического языка на верлибрический. (Так Батюшков переводил гре­ческие эпиграммы с метрического языка на силлабо-тонический).

Мне не хотелось бы, чтобы эти упражнения выглядели только литературным хулиганством. В истории поэзии такие переработки появляются не впервые. Ког­да александрийские поэты III в. до н. э. стали разрабатывать камерную лирику вме­сто громкой, то они брали любовные темы у больших лириков-архаиков и пере­лагали в короткие и четкие эпиграммы, писанные элегическим дистихом. В этом была и преемственность и полемичность. Такая стилистическая полемика средства­ми не теории, а практики была в античности привычна: если Еврипиду не нрави­лась «Электра* Софокла, он брался и писал свою собственную «Электру» (совре­менный литератор вместо этого написал бы эссе «Читая «Электру»). Разумеется, ни мне, ни кому другому не придет в голову полемизировать от своего имени с поэтом Лермонтовым или поэтом Верхарном. Но полемизировать от имени со­временного вкуса против того вкуса риторического романтизма или риторичес­кого модернизма, которыми питались Лермонтов и Верхарн, — почему бы и нет? Если мы не настолько органично ощущаем стиль наших предшественников, что­бы уметь подражать им, как аттицисты аттикам, — признаемся в этом открыто, и пусть потом наши потомки перелицовывают нас, как мы — предков (если, конеч­но, они найдут в нас хоть что-то достойное перелицовки).

Можно ли утверждать, что именно лаконизм — универсальная черта поэтики XX века? Наверное, нет век многообразен. Но это черта хотя бы одной из поэти­ческих тенденций этого века — той, которая восходит, наверное, к 1910-м гг., ког­да начинали имажисты, и Эзра Паунд написал знаменитое стихотворение из че­тырех слов — конденсат всей раннегреческой лирики, вместе взятой: «Spring — Too long — С-ongyle» (Гонгила — имя ученицы Сапфо, затерявшееся в ее папирусных отрывках). Краткость ощущалась как протест против риторики — хотя на самом деле, конечно, она тоже была риторикой, только другой. Напомним, что и задолго до Паунда у самого Лермонтова такое стихотворение, как «Когда волнуется желте­ющая нива…», было не чем иным, как конспектом стихотворения Ламартина «Крик души»: та же схема, та же кульминация, только строже дозированы образы, и отто­го текст вдвое короче. Впрочем, краткость краткости рознь, и не от всякой стихот­ворение приобретает вес. Марциал писал другу-поэту:

Те лишь стихи коротки, где не сыщется лишнего слова, А у тебя, мой дружок, даже двустишья длинны.

При обсуждении этих переводов было замечено, что Верхарн в них становит­ся похож на молодого Элиота. (На мой взгляд скорее на Георга Гейма.) А сокра­щенный Мореас, кажется мне, — на японскую или китайскую поэзию. Это, конеч­но, дело субъективных впечатлений. Важнее другое: вероятно, если два переводчи-ка-сократителя возьмутся за одно и то же стихотворение, то у них получатся два совсем разных сокращения: один выделит в оригинале одно, другой другое, и каж­дый останется самим собой. И очень хорошо: не всем же переводам быть филоло­гически честными.

А мне лично как литературоведу интереснее всего такой вопрос. Можно ли во­обще считать получающиеся тексты переводами? Идейное и эмоциональное со­держание оригинала — сохранено. («Нет,- возразили мне,- от сокращения эмоция становится сильнее». Может быть.) Композиционная схема — сохранена. Объем — резко сокращен. Стиль — резко изменен. Стих — изменен еще резче. Много убав­лено, но ничего не прибавлено. Достаточно ли этого, чтобы считать новый текст переводом старого, пусть вольным? Или нужно говорить о новом произведении по мотивам старого? Здесь есть возможность для многих праздных разговоров но, конечно, не сейчас.

При стихах Верхарна и отчасти Ренье помечено, сколько строк перевода полу­чилось из скольких строк подлинника (так сказать, «в какую долю оригинала»). Все стихи Мореаса — из книг «Стансов» (нумерация их — на поле слева), где все сти­хотворения — по 16 строк, а переводы — по 4 строки.

Э. В е р х а р н

Из «Призрачных деревень»

Перевозчик 17/60

Перевозчик гребет к бурному берегу, А в зубах зеленая камышинка.

Крут поток, И все дальше облик на берегу.

Сломлено весло. Смотрят очи окон и циферблаты башен.

Сломлено другое. Все отчаянней облик на берегу.

Сломлен руль. Меркнут очи окон и циферблаты башен.

Он без сил. Только слышен голос на берегу.

Рвется взгляд В умирающий голос на берегу.

Море раскрыло пасть. Гибнет страсть,

Но жива в волнах зеленая камышинка.

РыбаКИ 15/88

Ночь. Снег. Река. Луна. Огоньки. Рыбаки. Судьбы в безднах. Неводы над безднами.

Полночь бьет.

Сырость. Сирость. Безмолвие. Онемение. Каждый тянет свое из черных вод; Боль. Беду. Нищету. Раскаянье.

У реки ни конца и ни начала.

Тишь. Смерть. Не дырявит туман кровавый факел. Люди удят себе погибель.

А над спинами, над тучами, над мраком — Светлокрылые звезды в голубизне.

Но застывшие этого не чувствуют.

СТОЛЯр 12/75

Столяр знания Шарит вздыбленным мозгом В золотой ночи мирозданья.

Блеклый взгляд сквозь очки, Растопыренный циркуль, отвес, лекало, Тень от рамы крестом на верстаке.

Мир сквозь ум Точится в квадраты, триангли, диски — Без огня и даже без тоски.

Эти диски — как просфоры причастия.

Он умрет — и будут играться дети Безделушкой вечности.

Звонарь 15/78

Как слепые быки, ревет гроза. Молния в колокольню!

Запрокинутый звонарь в вышине — И набат над площадью

Громом рушится в зернистые толпы.

Колокольня осыпается искрами. Звонарь бьет в безумье и в страх.

Колокольня по швам в разрывах пламени. Дико пляшут колокола.

Золотые щупальца вкруг помоста. Звонарь вызвонил погребальный зов.

Раскололись стены. Черными углами метнулись колокола.

Звонница иглою в земле. Звонарь мертв.

Канатчик 21/106

На столбах крюки, на крюках волокна, За столбами поля и закатный горизонт, А перед столбами канатчик Сучит вервь из волокон и лучей, — Отступая вспять, вспять, вспять, Тянет из заката пыланье далей.

Там бушует ярость веков, Полыхают путеводные молнии, Красной пеной кипят отравы.

По дороге пыльной, вспять, вспять, Тянет на канате буйные дали.

Там пылает металл в плавильнях, Жизнь и смерть из реторт взрывают мир, Знанье бьет крылами над гробом бога.

Меж рекой и лугом, вспять, вспять, Тянет к яви строгие дали.

Там сплотится мечта и мысль, Там закон осенит покой, Там в любви отразится бог.

Вспять — На канате звездные дали.

МОГИЛЬЩИК 21/115

В черном зеве ямы рябит могильщик

Кладбище — сад гробов и кипарисов. Треснутые плиты, отравленная пыль.

Яма ждет покойников нищеты.

Все дороги сползаются к кладбищу, А в гробах — окоченелая страсть,

размозженная доблесть, догнивающая любовь —

Колокольный звон над могильщиком.

— выдохлось вдохновение, расползается мысль —

Над могильной пастью стоит могильщик.

— непрощенные обиды, неуслышанные мольбы —

В стуке комьев земли по крышке гроба.

Это в хрусте костей Настоящее

Отгрызает прошлое у будущего.

Над могилой — холм. Над колоколами — гудящий ужас. И могильщик вбивает черный крест.

Из *Полей в бреду*

Лопата 16/48

Серая земля, серое небо, Голый луг, стылый холм.

Встала мертвым деревом, воткнута холодным железом, Лопата.

Начерти на глине крест.

Сад дик, дом пуст, на полу зола. Богородица упала из ниши.

Начерти над домом крест.

Трупы жаб в колеях, стоны птиц над колеями.

Начерти над степью крест.

Вырублены деревья. Смолкли колокола.

Начерти над миром крест.

Солнце ворочается, как жернов.

Над взбухшим трупом земли — Лопата.

Из «Городов-спрутов*

Заводы 21/Ю5

Красные кубы, черные трубы Верстами в ночь, — Желтоглазые над смолью каналов, День и ночь клокочут заводы.

Дождь, асфальт, пустыри, лохмотья, Из трактиров сверкает ярый спирт, Низколобая злоба бьется в злобу, В сердцах скрежет, И клокочут заводские корпуса.

Дышат паром стальные челюсти, Золото под молотом брызжет в тьму, Лязг, напор, маховик, как пленный вихрь, И снующие зигзаги ремней Шестизубьями в такт, в такт, В клочья рвут вылетающее слово.

За стеной — каналы, вокзалы, бег От заводов к заводам и заводам

Чередой, грядой, в клокоте, в клекоте, И огни взмывают вдаль, вдаль В ржавое небо к слепому солнцу.

И в воскресный день Город спит, как молот на наковальне.

Биржа 20/95

Золотой кумир Над побоищем черных скопищ, Огненный перекресток Страха, риска, гордыни и безумия.

Золотой маяк, И плывут к нему паруса ассигнаций.

Золотой дворец, Бег вверх, бег вниз, сушь губ, всхват рук, Вал цифр в вал цифр, Бьются, рвутся, мчатся, разятся, Предан, предал, сгинул, выжил, Слажено, порвано, сторговано, упущено, Самоубийцам — похороны по первому разряду.

Золотой мираж, К нему взмолены миллионные руки.

Золотая пирамида, золотой куб, И на цифрах к нему мостится счастье. Все в одной петле, Ненависть работает, как машина.

Золотая ось колеса фортуны.

Порт 21/65

Все моря прихлынули к городу.

Порт оседлан тысячею крестов. Солнце — красный глаз. Лязг цепей, грохот молотов, рев гудков.

К городу прихлынули все моря.

Море тяжкое, море земледержное, Море множеств, море — спор и напор,

Взрывы нежности и порывы ярости, Море — пьяный дикарь — корчует скалы.

Мол, как кнут, перерезает прибой.

Вавилоны! Сплав ста народов! Город-пасть, город-пясть, схватить весь свет! Белый норд, желтый юг. Склады вздыблены: горы, леса и трупы Словно в неводе, все на вес и в торг, Огненные вымыслы сквозь хищные числа Цедятся в золотой котел.

Знак Меркурия на загаре матроса.

Нефть и уголь дышат в улицы с набережных. Вспышки катятся по рельсам, и вдаль, и вдаль.

Город дышит миром сквозь поры порта.

Бунт 33/104

Улица — летящая лава тел, Бешено вскинутые руки, Взрыв, ПОрЫВ И приЗЫВ;

В огненном закате — Смерть: набат, Копья, косы и скошенные головы.

Все, что снилось, мнилось, томилось в душах, Вдруг взметнулось тысячею клинков.

Глухо ухая, Отмеряют пушки за ревом рев. Циферблаты как глазницы без век: Камень, треск, и времени больше нет. Миг порыва Перевесил столетия ожидания.

Все на пир ликующей крови, Живые по мертвым, На штыки, усталые ранить! Встал пожар золотыми башнями, Огненные руки рубцуют ночь, Крыши рвутся в черное небо.

Молот в дверь, пляшет ключ, сбит запор, Пламя лижет судейские залежи. Вдребезги витражные лики, На последнем гвозде повис Христос. Просфоры — как снег под подошвами. Старье — в клочья! Трупами вздыбливаются рвы.

Космы пламени на ветру. Дым метет подзвездные выси.

Убивать, возрождаться, рождать Или пасть — Роковая глубинная мощь — одна, Встань весна зеленою или красною.

Из «Представших на пути*

Святой Георгий

Молния стелется тропой из туч. Отвесный всадник летит с небес.

Серебряный вихрь, золотой удар, Блещущий меч и копье, как луч, —

На крик моего измора.

Белый огнь, колокольный звон, Круженье звезд в распахе небес,

Где в безднах — ангельские ладьи, И в высях — дева, царица, мать —

Над мраком моих мучений, Над шрамами души, Над немощью стыда, Над злостью лжи, Над бегством в бедства, где смерть, Над ночью,

За которой свет — как совет, И волною льется святой Георгий В душу, падшую на колени: Ночь — прочь, свет — вслед, И на вскинутом лбу моем — лучезарный след

Л н р и де Р е н ь е

Из книги «Игры сельские и божеские»

Кошница 18/49

Ива над рекой. Сплети прутья. Дно будет круглым. Вечер. В эти струи смотрело Время. Спи. Ты прожил день, и ты сплел кошницу.

Это Оры-часы босой походкой Из Сегодня в ненасытное Вчера Унесут в твоей кошнице свои цветы:

Друг за другом, рука с рукой. И настанет утро, Улыбнется ива тайному лету. Ты устанешь от ее гибкости. Ты ударишь

Резцом в резкое серебро, чеканя Все те же цветы. Опечаленные Оры вернутся С горьким яблоком, жесткой гроздью, сухою веткой.

Выцветут серебристые ивы. Умчатся птицы. Ты захочешь вспомнить былую радость И вместо серебряной выковать золотую кошницу.

Снова Оры, любя, придут на зов твой, Но затем лишь, чтобы собрать в нее твой пепел.

И пред их наготою смежишь ты очи.

Сбор 16/46

Синяя волна, золотая пена взмелась на берег. Белая и нагая, твои пальцы в соленой гриве. Ты стоишь, смеешься, море лижет нежные ноги.

Заря брызжет тебе навстречу. Травы Тянутся цветками к твоей ладони. Над тобой весна, под тобою лето.

Поле ходит золотыми волнами. Плющ и грозд обвивают ленивый жезл. Мох ласкает ноги. Ручей сверкает.

Отдохни. Престол твой — из солнца.

Но из низин к нему уже всползают сумерки И хватают тебя за руки. Тропы круче

И колючки злее. Цветы облетают под пальцами. Дождь и мгла клубятся вкруг бледной плоти. Ты лишь тень меж голых стволов. И слышишь:

Ржут вдали морские кони. Их шпорит Время.

ПеСНЬ 1 24/58

Сентябрь! Спят бок о бок двенадцать месяцев в лоне года.

Сентябрь! Наступал твой черед настать, Вились ржавые листья винограда над вертоградом. Листва золотилась плодами. Ветер был, как время в полете. Я не знал и, плача, шел по меже.

Сентябрь! Если бы я знал: ты придешь На развязку всех извившихся троп, На порог вертограда под виноградом, — Я не бился бы лбом в затвор зимы, Не рыдал бы цевницами апреля, Не считал бы кружащиеся листья, Как песчинки золота в часах, И не задыхался бы летней страстью, А сказал бы только:

Сентябрь! Вот ты ждешь меня, и Любовь с тобой рядом, На порог легла ваша двойная тень, Ветер свеж, как время, и над водой Распускаются фонтаны, как пальмы, И как лилии лебединые шеи.

Песенка 2 17/28

Ничего у меня нет, Только три золотые листика, Только посох, только пыль на подошвах, Только запах вечера в волосах, Только отблеск моря во взгляде.

Золотые они, с красными жилками, Я их взял из пальцев спящей осени, Они пахнут смертью и славою И дрожат на черном ветру судьбы. Подержи ИХ: Они легкие, и припомни, Кто к тебе постучался в дверь, И присел у порога, и ушел, И оставил три золотые листика Цвета солнца и цвета смерти.

А потом раствори ладонь и дай Улететь им в ветер и вечер.

Часы 5/20

В каждом часе картинка. То волк, то агнец. То кусает, а то ласкает. Каждый час несет подарок году: Розу, яблоко, голубку, корзину, зеркало. Взгляни в зеркало: в нем лицо забвенья.

Песенка 3 20/39

ПОСТУЧИСЬ:

Над высокой дверью лозы и плющ Въелись в старый камень, И ночной забвенный дом Улыбается розовой заре.

Весна, В окнах свет и на плитах пола блеск Улыбнись на пороге. Хочешь — сядь у очага, чтобы прясть, Хочешь — вот тебе Деревянная чашка, оловянная тарелка, Хлеб, вода и яблоко. Поживи здесь: дорога нелегка.

Но улыбка твоя уже Как прощальный поцелуй. Ну что ж, Вот тебе цветок, Золотой светильник и три опала, Плащ сандалии, пояс, а на поясе Ключ, — А теперь в дорогу: туда, где люди.

БыЛОе 7/28

Зрелые плоды, красные цветы. Море. Мост на черных ногах и в белой пене. Желт закат. Блеск резной сирены на корме. Борт плывет. Ветер с моря, ветер с гор. Те цветы были в ветре еще душистее. Дух как парус. Сердце спит, как сирена. Память моря — как якорный канат.

Припев 15/зо

Водоросли как мысли, Серебряные в синем, Золотые в зеленом. Водоросли как змеи На забвенном жезле Меркурия. В водорослях раковины, В раковинах поет прошлое, Печали мои и радости. Водоросли узорами, Как жилы, которыми Наша кровь оживляет Песок и камень. Убаюкайте, водоросли, Колыбельную раковину, В которой поет мое прошлое.

Песенка 6 18/31

Скажи: Это осень пришла, шурша по листьям, В чащу входит стук топора, И над прудом вянут птицы и падают, Стрела за стрелой.

Скажи: Вот зима, над морем солнце, как кровь, Лодки вмерзли в берег, дымит очаг, Гложет ветер, и горек вечер; Я — зима и боль. И я буду тебя любить.

Но ты скажешь: Посмотри: все зеленое и розовое, И звенящий апрель сплетает в прядь

Розу с розой и радость с радостью. Я — заря твоя, крылья ввысь, сладок рот, И к тебе Мои руки цветут весенним запахом.

Спутник

По следам твоим ступает Былое.

Смутный спутник, невидимый для видящего, Он у тебя за спиною, Но оборотись, и он послышится впереди.

Мы сбираем цветы, а он — их тени. Мы вкушаем гроздья с его посадок Мы обсохнем у огня, он — у пепла.

Отраженье его — в твоем ковше, Его голос — в отголоске твоих выкликов. Где паук ткет ткань, там и он, И одежда твоя соткана из прошлого.

Он спит в твоем сне, Он идет за тобой с зари до вечера, Чтобы в полдень протянуть тебе зеркало.

И увидишь ты в тусклом хрустале: Вот — ты, вот — он, Ибо все, что было, всегда при нас.

Он все помнит, а ты лишь вспоминаешь.

Песенка 7 н / з з

Моя песня Тяжела любовью, глуха враждою,

А твой рот Мил любови, нежен вражде,

И ни слова, Как смеешься ты себе у ручья, И ни эха имени твоему.

Я иду по откосу над ручьем, Плещет эхо, Пасется стадо,

Изгороди в красном шиповнике. Небо и земля, Больше ничего,

И в погоде щепотка милой осени.

Призрак

Вглядись в свет, вглядись в тьму. Вечер красен кровью, рассвет — румянцем. Плачет влага, страждет душа. Вечер мчится, держа кого-то за руку. Путь раздваивается, как копыто фавна. В сущем звере скрыт мнимый бог, Как в кремне — огонь, Как в тебе — призрак, Как в зеркале — отражение зеркала. Твой поющий голос — и тот, Когда ты испьешь смертных струй, Не пойдет ли тенью вслед твоей тени Выть От крыльца до крыльца и от ворот до ворот?

Незримое присутствие 6/24

Шелест времени над травами. Червь В балке, рябь в ручье. Стертость, ржавчина, Трещина. От прикосновения плод Загнивает. Не нужно ни циферблата, Ни соборных колоколов. Все скажут В бледной влаге бледные лепестки.

Песенка 10 14/31

Нежный рассвет. Нежно льются отары по нежным тропам Баран белый, баран черный, ягнята пестрые. Голубеет луг, И деревья поют навстречу солнцу.

Полдень полон пчелиным звоном, Тяжелеют гроздья, И быки спят в траве, как зодиаки.

В вечер нивы колосьями уперлись В небо, умолкают леса, И два колокола, ближний и дальний, Один густ, другой светел, Звоном борются за синее небо, Чтобы не увял ни один цветок.

Ноша 18/40

Оставь меч, оставь свирель. Перевей Тирс меркуриевыми змеями. Час покоя. Жар зари стал пеплом заката.

Пусть тростник на том берегу Ждет другого, чтобы запела флейта. Лавр бойцов — лишь сень над асфоделями.

Свет зари, злато полдня, черная ночь. Жизнь — покой для прожившего и отжившего. Кровь из раны не бьет, а лишь сочится.

Радость, Горе, Любовь перецвели. Рыжегривая Гордыня подмята Участью. И Надежда заблудилась на гнутых тропах.

Брось свирель и меч. Стебель вял, сталь иззубрена. Ясный день, ненастный день — ночь одна. Изваяй гробницу всему, что в памяти.

Страх прошел, как жизнь. Встреть приветливо Жезл Меркурия, две свитых змеи — Ключ к покою.

Ключ

Не спеши В жизнь, где плоть — как цветы и плоды — как золото, Кипарисы — как грусть, а тростник в ветру — как радость: Прежде пусть вручит тебе Рок Ключ от долгого твоего приюта.

А потом ступай себе в путь Меж двух спутниц, Надежды и Любви, Одна — с пальмовой ветвью и черной флягой, А другая — с тяжкой гроздью и вздетым зеркалом. Будут море, грозный лес, гневное золото Нив под светлым ветром; нагое лето Даст губам твоим пьяный плод в раскрытой раковине, Брызнет персик, хрустнет в зубах Отзвучавший свою песню тростник; Будет ветер мчать, вода смеяться сквозь плач, И напористый ливень, и робкий дождик От первого листка до последнего цветка.

Но когда наступит осень, вечер и в тяжком Золоте дубрав по дороге вдаль Канут друг за другом Любовь и Надежда, — Ты услышишь ли у черного твоего пояса Ключ, Кованный из золота, железа и меди Для дрожащей руки перед замком Вечных врат, где створы — мрак и пороги — ночь?

Ж. М о р е а с

1,11 Смейся, как весенние ветки, плачь, как ветер.

Жизнь — она ни счастье, ни горе, она — лишь призрак.

4, 8 Ты смеешься в горе и сам не знаешь, зачем тебе песни.

А ведь жизнь и смерть, и доброе и злое — все только для лиры.

Add. Вспоминаю родину, бледные оливы, взнесшийся кипарис.

Почему она перед глазами и в сердце? Потому что она далеко.

1,15 Солнце из тумана, из юга — север: я — как ты, Париж:

Радость плачет в глазах моих, и горек Рок — в улыбке моей.

1,17 Пар, свисток, поезд в ночь, время влет, вспыхнут розы, и пожелкнут листья.

Рождаясь, прощай! умирая, прощай! Это горе мимолетно, как счастье.

2,12 Смеется апрель, добрые мысли возвращаются, как листья.

Капля меда в горькой чаше расставания с бытием.

Add. Когда-то тенистый, влажно лег мне на лоб осенний лист,

И душа в грезе раскрывает преддверье своей судьбы.

3, 18 Серебряная луна над мачтами порта, над мраморами парка,

Над гранями берега, над безгранными нивами и Парижем, где конец всех дорог.

2, 7 От заботного города в нежную бы рощу, к колыбельному бы морю.

Но увяли мои апрели, и жатва моя — под чужим серпом.

б, 3 Тополя в закате осыпают в растущий сумрак

Самоцветным севом шитье лета по тканям осени.

3, 11 На зеленом кладбище под вечерними птицами

Я смотрю на пахоту, где колосьями высятся кресты.

4,7 Я как дым, миг живущий, но вставший из огня.

Склонившись, человек разгребает очажный пепел.

5,10 Радость и горе, пролетите сквозь меня, не тронув,

Как сентябрьский ветер пролетает сквозь вскинутые сучья.

2, 18 Облака над волнами колосьев как паруса.

Скоро вы отяжелеете бурей, как сердце мое.

3, 14 Дуб над долиной, ветер в листве, птицы в гнездах.

Бьет гром в вершину, топор под корень, — он печально терпит.

6, 11 Пруд у праздной мельницы — в мертвых листьях.

В черную воду погляжу на себя и на блеклое солнце.

1,13 Бледное солнце осени — надо мной, над рекой, над рощей.

Вейся, лист, холодейте, волны, крепни, сердце.

5, 5 Мертвый лист бьется о порог, а время в ставень.

Камин, свечка, я один, и осень как «баю-бай».

5, б Вздула парус над спящим городом ночь, кишащая одиночеством.

Вскрой окно, и она ворвется к тебе потопом.

5,8 Недолгая роза, украшенье сада, любви и лиры,

Пьет, как сладость, ржавь и смерть пронзающих ливней.

5,7 Ветер, раненный над каменной мостовою,

Дымная осень — это сердце мое осыпает листья.

Add. Роза, увядшая в вазе, зачем ее я помню?

Усталому сердцу тяжек даже призрак розы.

5,3 Осень кружит листья, и с ними — мою душу.

Дай им лечь помечтать на край твоего бассейна.

4, 17 Чаша горя нам слаще меда: Жизнь лишь дым, смерть лишь тень от дыма

На весах бытия. Равняйте чаши.

Add. Тучи, дорога, ветер в лицо, гром как сердце.

Крик попутного ворона ничего в моей судьбе не изменит.

6, 2 Под остылым небом в свисте ветра и криках охрипших птиц,

Брести в вечер, до версты, где привал и горький ломоть.

Add. Стонущий ветер в золотом плаще свеваемых листьев,

Что ты скажешь позднему солнцу.поздним плодам.позднему мне?

5,12 Чтобы не слышать, как над этим миром стучит мое сердце,

Ночью над прибоем взмолюсь я к морю, и меня не станет.

3, 1 Выцвело лето, зима стучится, я отворю.

Отвздыхали листья, плачутся сучья, ни молвы, ни друзей.

Божьей искрой выгорев в горе, выживу, выжженный.

П р и л о ж е н и е

П о л ь Ф о р

Это — «приложение», потому что эти переводы хоть и верлибром, но почти не конспективные. Поль Фор, проживший долгую жизнь графомана, «король поэтов» 1912 г., привлекал меня светлостью своего пустозвонства, и я переводил его не для эксперимента, а для душевного облегчения: последнее стихотворение в этой под­борке («Naviget haec summa est») помогало мне жить.

Проза в вечернем свете

Ранний вечер, ясное небо, синий день, голубая юность, маленькая луна, как бе­ленькая душа.

В такую пору у открытых окон девушки за пианино сладко грезят о девушках из былого.

В такую пору томится шиповник о белой розе в мшистой руине. В такую пору курочкам снится петушок на церкви. А кроликам в поле — красная морковка. В такую пору я тебя встретил до начала жизни — в пятнадцать лет, во сне, как в

раю. Синий воздух, дальние деревья, маленькая луна, как беленькая душа.

Смерть пришла

Бледная рука проросла в замке, вытянула палец, пролила лекарство. Кто там? Никого. В комнате тепло, но как будто снег.

Пришла ко мне Смерть, села у огня, по белым костям дышит красный блеск В костлявых руках маленький предмет блестит и подмигивает.

Звякнул бубенец — мне уже пора? Нет, она встает, белая, прямая, точно минарет. Нет, она встает, треснувши сус­

тавами, и о лунный камень точит свой предмет. Наклонилась, ждет. Сынок, ты готов? Вот тебе и Смерть. Маленький удар, весело блеснув, развел душу с телом, и моя

душа весело летит белить свое белье в длинный лунный свет.

Колыбельная с игрушками

Дроворубы, плотники, выстройте ковчег. Из белого дерева перекиньте мост. Из желтого дерева — крепкие бока. Из черного дерева — всех его зверей. Из синего дерева — море-океан.

Сделайте, плотники, сто ковчегов Ноевых для ста малышей. В каждом по входу для больших зверей. И еще по входику для маленьких звериков,

чтоб вошли слоны, и вбежали кролики,

и влетели го/губи, и вошел бы Ной.

Сделайте, плотники, сто ковчегов Ноевых, Сделайте, плотники, маленькие входики,

чтоб вошло все-все зверье,

и старый Ной, и ты,

и я.

Царица в море

Царица любила Красивого матроса, А он уехал в Индию

Подарить ей подарок дорогой.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Чужой король С черными кораблями Взял царицу в жены,

А она возьми да утопись.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Царица — в море, А мимо плыла акула, Раскрыла пасть

Да и проглотила, не жуя.

Добрым лодкам и буря нипочем!

В черном брюхе Было неудобно, Но царица

Оставалась милому верна.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Доброй акуле Было очень тяжко — Плывет она в Индию,

Где гуляют белые слоны.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Смотрит царица — А там белый слон, И на нем в короне

Милый, дорогой ее матрос.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Она ему сказала: «Вернись, матрос, к царице», — А он отвечает

«У меня таких цариц полон дом».

Добрым лодкам и буря нипочем!

А он отвечает •Ты пахнешь, как могила!» — «Это не могила,

Так уж пахнет в акульем животе*.

Добрым лодкам и буря нипочем!

А он отвечает «У меня все жены Пахнут духами —

Королевские парижские духи!»

Добрым лодкам и буря нипочем!

Царица плачет, Акула ее прячет, И в акульем брюхе

Возвращается царица домой.

Добрым лодкам и буря нипочем!

Чужой король С черными кораблями Взял царицу в жены,

И она уже ни слова поперек!

Добрым лодкам и буря нипочем!

Киты

А когда мы плавали бить китов, когда о нас плакали столько вдов, —

то при каждой был дороге Христос на крестах, и на каждом был пороге маркиз в кружевах, и была святая Дева, и был король!

А когда мы плавали бить китов, когда о нас плакали столько вдов, —

то каждый матрос молился Христу, а каждый маркиз плевал на Христа, но была святая Дева и был король!

А теперь на белом свете всем хорошо, не печалуйся, матросик, нынче всем хорошо —

ни Христов на крестах, ни маркизов в кружевах, и во Франции республика, и в Париже президент, только нет,

только нет ни единого кита!

Король Клавдий

Черный лес, черный сад.

Я еду с охоты, черный и злой,

а там, за спиной, — золотой закат.

Так всегда, брат, убивший брата.

А всему виною — ты, королева.

Взойдем на башню, посмотрим на море.

У берега лодка, из лодки выходит Гамлет.

Он сумасшедший или просто устал?

Сойдем, Гертруда, заглянем ему в душу.

В лестнице шестьсот ступеней.

С каждой смертью солнце все ниже.

Крысы из нор смотрят на луну.

Оботри ему лоб, Гертруда: мальчик простудится.

Он увидит я буду сидеть спокойно,

ему понравится такой конец.

Спасибо, государыня: я пью до дна!

Гамлет

Гамлет, наскучив чужим безумьем, объехал мир и видит при лунном свете, что он не покидал Эльсинора.

Гамлет объехал мир, в уме он объехал мир.

Гамлет у стены, обращенной к Риму, слушает соловья, и прах двенадцати цезарей блестит ему из камней.

Гамлет объехал мир, в уме он объехал мир.

Гамлет три раза обходит замок — вот и весь мир! А луна — это бедный Йорик, безмозглая голова.

Гамлет объехал мир, в уме он объехал мир.

Башня бросила тень на террасу, по террасе гуляет призрак. — Ах, отец, давай путешествовать вместе:

чтобы тебя найти, я трижды объехал мир!

Фортинбрас

Я, Фортинбрас, кого ждали так долго,

выхожу на миг для последних слов.

Я один заключаю драму,

мои войска

полегли за сценой.

Синий плащ мой тяжел от крови.

Занавес рушится на трубный звук

Раз, два, три — Эльсинор разобран.

Мы с Шекспиром уходим за кулисы.

Лондонская башня

Это так — граф Варвик погиб: наконец-то, наконец-то погиб! Но, увы — жив старый Генрих, старый Шестой — выжил из ума, но жив.

На блеклый лоб падает седина, он откидывает ее вновь и вновь, и слюни текут из губ.

Он сидит в Тауэре над рекой, он в тюрьме, крысы и мыши кишат вокруг, но они не тронут его — он так бледен, что нагоняет страх.

Он как лунный луч из решетчатого окна, за которым звездная рябь. И ему не вернуться ввысь, потому что большой паук переткал ему дорогу назад.

Призраки — не для крыс, лунные лучи — не для мышей.

Кругом темно, и нечем дышать — а король все жив. Ни еды ему, ни воды — а король все жив. И понадобится добрый Ричард Глостер, чтобы вдруг испустил он дух, — разумеется, только от меланхолии.

Шарль Орлеанский в Лондонской башне

В целом мире нет места краше, чем графство Блуа, над которым Шарль. В черной башне над мутной Темзой он плачет песней о своей Луаре. Английской ночью он плачет песней о ясных звездах над милым Блуа. Невольник слова, он плачет, спящий, и сны его — по-французски. Вспоминает Францию, города и селыцину, двор и замок. А тюремщик лязгает, крыса пробегает по полу, звонят к английской заутрене. Слабо слово, сдавлено слово, и все-таки сон поет.

О любви, о юности, о былом, не о будущем, пленник памяти, тоскует Шарль.

Горе Ласточка летит. Вечер. За ласточкой летит ястреб. Над зыбким прудом — месяц, На месяце две тени.

А камышам нет дела: Жизнь там или смерть в небе? Небеса кричат горем, А вода едва дрогнет.

Морская любовь

Маленькая жизнь и большое море.

Ты меня любишь, а я матрос.

А в море буря, а в море тишь:

надо плыть.

Маленькая жизнь и большое море.

Тебе так страшно, ты очень меня любишь.

Кабы ты бы любила большое море,

ты сказала бы тоже: надо плыть.

Мне плыть на смерть,

а тебе — на мою любовь.

Маленькая жизнь и большое море —

понимаешь, милая, надо плыть.

Буря и тишь, причал и отчал,

черная скала и морская пасть,

кораблю не выплыть, а надо плыть.

А ты меня любишь и будешь ждать. А там придет другая любовь.

V. От А до Я Если эпиграф покажется вам уже слишком глуп, то вместо Гете подпиши­те Тик, под фирмою которого всякая бессмыслица сойдет.

(И. Киреевский — матери, СС 2,228)

Кто вопрошает богов о том, что можно знать посредством меры, веса и счета, и о тому подобных вещах, тот посту­пает нечестиво.

Socr. ар. Хеп. Метог.

А собака лаила На дядю Михаила, А что она лаила — И сама не знаила.

Частушка

Абендландия

«Авангард

«Авангард

Академический авангардизм

Азбука

Азбука

Алфавитный указатель к двухтомнику С. Остро во го начина­ется «А было это…» и еще 10 стихотворений, начинающихся с А (Последнее: «А что такое есть стихотворенье?..»). Тютчев стал начинать стихи с «И», а Островой с «А».

называл Европу Мирский в письмах к Сувчинскому.

1920-х гг. низвергал традицию, авангард 1980-х ей подмиги­вает» (тезисы И. Бакштейна).

авангарда, одержимый всеми неврозами разведчика невер­ных путей…»

Улицы в Режице, Ю. М. Лотман говорит «Конечно: если эта — Суворова, то вон та будет Маяковского, а между ними — Жда­нова», совсем как у позднего Брюсова.

Ст. Спендер предлагал ЮНЕСКО начать опыт мирового пра­вительства со снятия таможенных барьеров между странами на одну букву, например, Либерией, Лапландией и Люксем­бургом (A. Koestler).

На телеграфе: «А международную в Болгарию тоже латински­ми буквами писать?» — «Обязательно».

Алфавит Персидский великий визирь Абул Касем Исмаил (X в.) возил за собой свою 117 ООО-ную библиотеку на 400 верблюдах по алфавиту.

Анаграмма Кто-то из моих собеседников обнаружил у А Одоевского, в «Браке Грузии с Русским царством» подтексты сталинской оды Мандельштама — не только «ось мира», но и анаграммы Сталина и Гори.

Авторитарность Бахтин в борьбе с авторитарностью утверждает свою авто­ритарность: я чувствую, как надо мной идет борьба за власть (постструктуралистская тема), а у меня от нее чуб трещит. В диалоге я утверждаю не собеседника как личность, а себя как не-личность. Очень хорошо: всякое мышление есть отмыс-ливание от себя — всего мира, своего тела, своих мыслей, когда они познаны. Мыслю — следовательно, не существую, потому и стараюсь мыслить. Когда Бахтин понуждает меня к диалогу, он словно затыкает мне рот и говорит «говори» — словно бог, который дал мне свободу воли и сказал-, вот те­перь изволь свободно любить меня.

Автор «Если «смерть автора», то, вероятно, и Деррида тоже нет? — Нет, говорят, Деррида только и есть, а это всех остальных нет» итд. (Т. Толстая, Ит. 1996, 21).

Анамнез в значении «амнезия» пишет д ф. н. М. Новикова (титул вы­писан) в ЛГ, 1992.17.06.

Академик Выбран в академики. «А времени в сутках вам за это не при­бавили?» — спросил НН.

Аполлон Восп. В. Белкина, художника: «…в «Аполлоне» все были какие-то умытые…» (В. Лукн., 95).

Архив Евд. Никитиной (РГАЛИ), автобиографии. В. И. Бельков, крес­тьянский поэт, в 150 км от Барнаула, был в городе за всю жизнь раз 10, в том числе один раз в кино. Д. Е. Богданов из Липецка — одно время увлекался собиранием фамилий анг­лийских лордов из книг, газет и журналов, насобирал не­сколько сот. М. М. Бодров-Елкин из Волоколамского уезда: «Под наблюдением моим Древа, цветы цвели и вяли». (Не по­мню кто): «Сейчас мне 23 года, проживу еще лет 20».

АВИЗОВ Алексей Жданомирович род. 16мая 1832 в Ванчуковске. Один из величай­ших росамунтских романистов. Считается основателем «бытовой» или «есте-ствоиспытателъской» школы в росамунтской письменности — школы, которая, по выражению Сахарина, служит соединяющим звеном между «государственно-мудролюбческим» направлением Ванцовского кружка годины Великого Возрожде-

ния Росамунтии и романистами-душесловами 80-х гг… Завязки и развязки рома­нов А весьма сложны и запутанны, но всегда правдоподобны. Они свидетельству­ют о богатстве фантазии автора. Все среды и быты, описанные Л, необыкно­венно ярко и верно нарисованы… Слог его — точный, тщательно отделанный, од­нообразный и холодный. А очень плодовитый писатель, и тем не менее, во всех его, почти всегда длинных рассказах царит беспечное разнообразие. Он начал писать, будучи уже 30 лет, в 1862 г. Главнейшие его романы: «Два друга» (1867), роман в 3 т., …«Рабы промышленности» (1868), «Жильцы пятиэтажного дома» (1872), «Отвлеченный товар» (1874), «Около стихий» (1877), «Царство ножа» (1880), «Среди приличий» (1883), «Подозрительные люди» (1884), «Народное ста­до» (1887), «Г-н зайчишка или стадное начало в миниатюре и без прикрас» (1888). Все его сочинения (изд. 1890) составляют 15 т. В судьбах А много странного и необычного. Его отец был какой-то загадочной личностью, вероятнее всего, ка­кой-нибудь еврей. Он неведомо откуда пришел в 1827 г. в Ванчуковск, назывался Жданомиром Алексеевичем, неизвестно, к какой народности принадлежал, а по религии был последователь сведенборгианской секты… Сын поступил… в Ванчу-ковское всеучилище, в бытописно-словесную коллегию. Вскоре он познакомился и сблизился с ровесником своим Ванчуком Билибиным… окончательно стал деистом, материалистом и детерминистом, что подчас явствует в его писаниях… «Два друга» были встречены публикой с восторгом и раскупались нарасхват (см. об этом у Сахарина, «Течения росамунтской письменности XIX в.», гл. 5). За этот роман Общество росамунтских поэтов и писателей избрало его своим членом. За роман «Около стихий» оно венчало его липовым венком (в 1877 г.), за роман «Подозрительныелюди» — буковым венком (в 1884)». — РГАЛИ, 259. 1. 3: И. Конев-ской, Краткие сведения о великих людях… Росамунтии в виде словаря, 1893- Среди других: Аранский Вл Пае., писатель и мудролюбец; Аранский Яков Алдр., обсуди-тель письменности и общественный писатель; АрнольфсонАлъфр. Карл., детово-дителъ; Билибин Влад.Яросл., человековед имудролюбец; Боримиров Алдр Алдр., гос. человек, приказатель внутренних дел,- Ванец Конст. Феод., розмысл и величино-вед; Ванчуков Ив. Пимен., действописатель; Векшич Бор. Ник., мудролюбец и ду-шеслов; Главенский Лаврент. Серг., гос. домостроитель; Грушин Порф. Серг., жи-вотнослов; Кашин Леонт. Серг., смехотвор, лицедей-веселодей; Кессарский Петр. Петр,рукоцелителъ;МамонтовВикт.Анд.,заморник;НитинДим.Ванч., траво-вед; Одноруцкий Ив. Порф., сельский хозяин; Понявин Бор. Алдр.,резовед; Тропович Орест Ром., душецелитель; Хороблович Ив. Бор., мореплаватель и рыбослов; Чер-новранов Анд. Анд., вирталонист (так!); ШевелинскийДиом Арк., врач -женослов, и др. Ср. ПЕРЕПИСКА.

Аканье Льва Толстого: имена «Каренина» вместо «Кореньина», «Кара­таев» вместо «Коротаев». Впрочем, кто-то говорил, будто фа­милия Анны — от греч. сагепе, «голова», и делал выводы о рационализме и иррационализме.

Аннигиляция «Мандельштамовские чтения», 40 докладчиков, среди них Кожинов и Померанц. «Произойдет аннигиляция», — сказал С. А — «Ну, когда не одно столкновение, а сорок в квадрате, то это страхует от взрыва», — ответил собеседник Это была та конференция, на которой было объявлено: «Стихотворе-

ние «Мы живем, под собою не чуя страны» впервые у нас на­печатано 7 января 1988 г. в газете «За автомобильно-дорож­ные кадры», так что можете цитировать спокойно».

Апатия «Ленинград мне апатичен — какая-то в нем укоризненная чистота» («Гарпагониада»).

Аполитизм Маяковского: у него нет прямых откликов ни на троцкизм, ни на шахтинское дело, его публицистичность условна, как мад­ригал (сказала И. Ю. П.).

Адресат Цветаева к «Из двух книг» писала: «говорите о своей комнате, и сколько в ней окон, и какие цветы на ковре…» Какая уверен­ность, что у каждого пишущего стихи есть комната, и даже с ковром. Когда готовили дом-музей Цветаевой, то много спо­рили, воспроизводить ли в нем предреволюционную роскошь или пореволюционную нищету; выбрали первое. Я сказал: «Полюби нас беленькими, а черненькими нас всякий полю­бит».

Алкивиад «Пуританским Алкивиадом» называл Ю. Иваск Лоуренса Ара­вийского.

Аспирантка У нее крепкие научные зубы и узкое научное горло: она вы­кусывает интересные куски, а переваривать их приходится за нее. «Л. Андреева мучила миросозерцательная изжога от по­глощаемых метафизических проблем», писал Стегтун.

Атеизм «Нет Бога, значит, все позволено» — логика школьника, задав­ленного родителями и учителями. У того же Достоевского Кирилов делал совсем другой вывод.

Аномалия (Билиньский) В гомеровских, генократических состязаниях наградой победителю была вещь; в VI в., в плутократических состязаниях наградой были венок и слава. В награду выделя­ется аномалия; ср. ИСКРЕННОСТЬ.

Абстракцио- литература (записано при советском классицизме) — дей-нистская ствуют люди, а разговаривают совершенно как треугольни­

ки.

Аршин «Догматическая наука мерит мили завещанным аршином, а харисматическая наука мерит мили новоизобретенным ар­шином, вот и вся разница».

Архаисты и Традиционализм закрытости — это хранение результатов, новаторы новаторство открытости — хранение приемов. «Никакая про­

грамма не революционна, революционна бывает деятель-

Афины

•Афоризмы

Балет

ность», т. е. смена программ (Б. Томаш., «Форм, метод», в «Совр лит», 1925,150). Ср. сентенцию Волошина: свободы нет, есть освобождение.

и в них почет и льготы потомкам тираноборцев Гармодия и Аристогитона. Я вспомнил об этом, услышав от К К Плато­нова, что в ленинградском доме политкаторжан в распреде­лителе висело объявление: «Будет выдаваться повидло по пол­килограмма, цареубийцам по килограмму».

— это точки, через которые заведомо нельзя провести ника­кую линию», — сказал А. В. Михайлов.

Вы сами козырь и на вид ерза — Не скозыряйте только под туза.

•Фауст»

«Почему в России при всех режимах писать о балете было опасно? Н. написал о Григоровиче: он гений, но сейчас в кри­зисе; я бы за такой отзыв ручки целовал, а Григорович требу­ет сатисфакции».

Басня

«Бездарным

Бессознательное

«А вот Крылова мы с парохода современности не сбросим», говорил Бурлкж, по восп. Тауфера.

праведником» называл Толстого Скрябин (восп. Сабанеева, СЗ 69,1939).

есть табуированное, т. с. не биологическое, а социальное яв­ление: если в XX в. секс перестал табуироваться, значит, он перестал быть бессознательным, а в бессознательное ушло что-то другое. Что? См концовку рассказа Ст. Лема «Sexplosion».

«Благовоспи­танный

Ближние и дальние

Бремя

человек не обижает другого по неловкости. Он обижает толь­ко намеренно» (А Ахм. у Л. Чук, II, XVII).

К. Краус: «Кокошка нарисовал меня: знакомые не узнают, а незнакомые узнают».

Русское бремя белых перед Востоком и бремя черных перед Западом.

Бородино Битву Александра при Гавгамелах греки предпочитали назы­вать «при Арбеле», по более дальнему городу, — потому что благозвучнее. Так французы называют Бородино «битвой под Москвой». Бородино было орудийным грохотом от рассвета до конца, артиллерийской дуэлью, а драгуны с пестрыми значками, уланы с конскими хвостами высыпались в атаки,

лишь чтобы проверить результат пальбы. А именно артилле­рия — налаженная Аракчеевым — была у русских едва ли не сильней французской. Больше всего это было похоже на Кур­скую дугу.

Бог Художница Ханни Роско говорила о нем: «Ему бы восьмой день!»

Бог «Неважно, верите ли вы в Бога, важно, чтобы Бог верил в вас», — сказал духовник НН. Ср. РЕЦЕПТИВНАЯ ЭСТЕТИКА

Богоматерь Собеседница уверяла, что сама слышала в дни Дрезденской галереи, как женщина спрашивала сторожиху при Сикстин-ке: «Почему ее изображают всегда с мальчиком и никогда с девочкой?» Оказывается, любимый феминистский анекдот — тот, в котором Богоматерь отвечает интервьюеру: «…а нам так хотелось девочку!»

Бок (Объясняю покойному ФСН.:) «Падение нравов не повинно в гибелях империй, оно не умножает, а только рокирует поро­ки. При Фрейде люди наживали неврозы, попрекая себя из­бытком темперамента, а после Фрейда — недостатком его; общее же число невротиков не изменилось. Вероятно, соот­ношение предрасположенностей к аскетизму, к разврату, к гемофилии и пр. всегда постоянно, и только пресс обще­ственной морали давит то одни участки общества, то другие. Это общество как бы ворочается с боку на бок. Кажется, Вл. Соловьев писал, что успехи психоанализа сводятся к тому, чтобы уменьшить клиентуру невропатологов и умножить клиентуру венерологов».

Я — Лир, король без королевства: Сперва я видел плохих людей хорошими, Потом вовсе не видел хороших людей, А потом увидел, что их немало — Корделия, Эдгар, шут… Но с ума я сошел тогда, Когда заглянул за кулисы И увидел, как шут снимает колпак И переодевается Офелией. Значит, хороший человек — всего один, Только надевает разные маски, Чтобы мы не теряли надежды

Кл. Лемминг

Быть может «Данте он мне никогда не читал. Быть может, потому, что я тогда не знала еще итальянского языка» (А Ахматова, «Мо­дильяни»).

Бы «Н. хороший ученый? — Он мог бы, но ему некогда». О дру­гом Н. приходится объяснять: у него очень много эрудиции и очень много энергии, но почему-то они не помогают, а мешают друг другу.

Бы Реконструировать поэта по «я чувствовал бы так» — все рав­но что больного по «я болел бы так». Этому противоположна Гиппократова филология.

Бы Если бы Каменский-младший не был неудачен при Рущуке в 1810инеумерв 1811 (в 35 лет),то он был бы командующим в 1812, действовал бы наступательно, и история Европы была бы иной (Греч, 343).

Бы (В. Викери, в разговоре). Если бы Лермонтов не погиб и ре­шился бы уйти из армии, он не удержался бы в столице — по бедности, — и жил бы в деревне, предтечей Фета и Толстого. Так и Пушкин, идя на дуэль, надеялся поплатиться ссылкой в деревню. Хотя помещики из них получились бы плохие.

Бы «А что писал бы Пушкин, проживи он на десять лет дольше?» А что писал бы он, проживи он на двести лет дольше? Вопрос одинаково неправилен.

Бы Я не раз прикидывал, что было бы с Пушкиным, если бы в де­кабре 1825 повстанцы победили. Получалось: он пережил бы и смуту, и диктатуру Пестеля; первым человеком в русской литературе стал бы Булгарин; Пушкин бы с ним жестоко спо­рил; и погиб бы около 1837 г., возможно, что на дуэли. А В. Исаченко делал доклад на конгрессе славистов: что было бы, если бы Россию объединила не Москва, а Новгород; по­лучалась очень светлая картина. (Я предпочитал воображать, что Россию объединила бы Литва.) Такими упражнениями любил заниматься Тойнби: что было бы, если бы Тимур в сво­ем маркграфстве не поворотил фронт на Персию, а продол­жал бы бороться со степью, как ему и было положено? Тогда мы сейчас имели бы на территории СССР государство при­близительно в границах СССР, только со столицей не в Мос­кве, а в Самарканде.

Бы Именно такие рассуждения в стиле Кифы Мокиевича Г. Ус­пенский обозначал незабвенным словом «перекабыльство». А Ю. М. Лотман — словами «многовариантность истории».

Биография Мандельштам писал: у интеллигента не биография, а список прочитанных книг. А у меня — непрочитанных.

«Беспокойство мысли — Герцен, беспокойство совести — Огарев, беспокой­ство воли — Бакунин» (зап. О. Фрелиха в РГАЛИ).

•Это бессмыслен- — писал на сочинениях Я. Г. Мор, преемник Анненского по ница» директорству в Царском Селе (восп. А. Орлова в РГБ).

Бессознательное •— А я в Москве увижу мсье Кормилицына! — думала дама (она этого не думала, но я знаю наверное, что думала). — А я в Москве увижу мадам Попандопуло! — думал кавалер (и он тоже не думал, но думал) •>. — Щедрин.

Более-менее

Бегеул

Блат

Бузина и дядька

Брюки

•У вас есть дипломаты, более европейские, чем Европа, и ме­нее русские, чем Россия», — говорил Рейсе, германский по­сол при Сан-Стефанском мире (Мещерский, II, 383). Ср. С. Кржижановский: «Это более, чем менее? Знаете, это менее более, чем более или менее».

чагат. То же, что алгвазил. Ни бегеули мои не имают людей Спасских в сторожу, ни в корму: ИГР, IV, прим. 328 (Акад. сл 1847).

Богат мыслит о злате, а убог о блате. — Пословицы XVII в., изд. П. Симони, с. 78.

Стиль Л. Добычина, удивленно-каталогизаторский, — точная копия II симфонии Белого (а проза Кузмина — окольная ко­пия). А стиль II симфонии (это отметил Н. Валентинов) — от учебника Марго: «моя сестра не выучила урок, а в саду соседа расцвела роза».

(АиФ 95,17): «Ленин на субботнике под бревном был одет по-простому, в зеленых брюках».

Да, если блажь найдет на мудреца Смудряться над премудростью ребячьей, То впрям сглупит, и глупостью ходячей Потам промает век свой до конца.

•Фауст»

Вашингтон

Временно исполняющий

обязанности

на долларе потому так мрачен, что во время позирования он разнашивал зубной протез.

(время кончилось, а обязанности остались). По-русски: под­ставное лицо. Я уже заместитель самого себя.

«Воспоминания — фонари из прошлого, проясняющие пройденный путь и бросающие свет на будущий». Свет ли? ведь перед ногами идущего — собственная тень от света прошлого.

Воспоминания Было четверостишие Арго (о рапповских временах): «Подняв из-под архивной пыли Сей пожелтелый старый бред, Не го-

вори с тоскою: были, Но с благодарносгию: нет». А о чем мож­но с уверенностью сказать «нет»?

Вечные Это как у нас возрождают семью и одновременно — Христа, ценности сказавшего «не мир, но меч», (Мф 10,34—36) — а кто помнит,

по какому поводу?

Вечные Они напоминают те вечные иголки для примуса, о которых ценности Ильф писал: «но я не хочу, чтобы примус был вечен!» — «Веч­

ные образы, этот паноптикум Тюссо в литературе», выражал­ся Брехт.

Вечно На международной цветаевской конференции вспомнилось, как Тиняков определил: Гиппиус — это вечно-женственное, Ахматова вечно-женское, Л. Столица — вечно-бабье… («А о ком еще было сказано: вечно-бабье? О России: так сказал Бердя­ев, имея в виду дух восприимчивости и пр.»). Но на этой кон­ференции я вспоминал вечно-бабье всеминутно и безотно­сительно к России. «Как прошла конференция?» — спросил Флейшман. «На уровне Харькова». — «Тогда хорошо».

Вечность На юбилее НН. произнесли восточное пожелание: «Если хо­чешь быть счастливым час — закури; если день — напейся; ес­ли месяц — женись; если год — заведи любовницу, если всю жизнь — будь здоров!» В. С. добавил если всю вечность — умри.

И вечность — бабушка души. Д. Суражевский: строчка, запомнившаяся О. Мочаловой

Век живи Из притчи: душа все время учит человека, но не повторяет ни одного урока. Ср. ИСТОРИЯ.

Вера «Иные думают, что кардинал Мазарин умер, другие, что жив, а я ни тому, ни другому не верю» (Вяз., ЛП, 30).

Вера «В Бога верите?» — «Верю». — ? — «Ну, не так, конечно, верю… Некоторые верят ну прям взахлеб…» (М. Ардов, Окт. 1993, 3).

Вера «Я служила в ГАИЗе, но была агностиком: это не мешало сове­сти. Я считала, что верить в бога и быть уверенным в его су­ществовании — безнравственно, потому что корыстно» (из писем Н. Вс. Завадской).

Вера «…а у нас вместо опиума для народа — суррогат».

Виноград см. ДЕМОКРАТИЯ.

Верлибр Я писал статью о строении русской элегии, перечитывал эле­гии Пушкина и на середине страницы терял смысл начала,

так все было гладко и привычно. Чтобы не перечитывать по многу раз, я стал про себя пересказывать читаемое верлиб­ром, и оно стало запоминаться.

Верлибр «Главное — иметь нахальство знать, что это стихи» (Я. Сату-новский).

Верлибр Олдингтон говорил: если бы Мильтон писал верлибром, он бы писал лучше.

Внушение Р. Штейнера обвиняли, что перед Марной он встретился с Мольтке-мл. и нечаянно возбудил в нем стратегическую без­дарность (J. Webb).

Взов «Наши взовы к властям предержащим», говорилось на собра­нии в ЦДЛ.

Вакуум Рахманинов говорил: «Во мне 85% музыканта и 15% челове­ка»; я бы мог сказать «во мне 85% ученого…», но сейчас этот процент ученого быстро сокращается, а процент человека не нарастает, получается в промежутке вакуум, от которого тя­жело.

В лицо Сон А Приходит покойная свекровь, удивляется, что из ее комнаты вынесены вещи, спрашивает свои документы, и неудобно ей объяснять, что она уже мертвая. То же снилось ей и после смерти ее матери. И вправду: многим живым в лицо тоже трудно сказать, что они уже мертвые. Мне до сих пор не говорят.

Вымышленное лицо

Доска на главной улице в Варшаве: «В этом доме в 18** гг. жил пан Вокульский, вымышленное лицо, бывший повстанец, бывший ссыльный, затем варшавский житель и коммерсант, род в 1832 г.»

Главк Сминфиад отличался скромностью во хмелю. Од­нажды, когда на исходе симпосия Херсий, взявши его за грудь, начал, по обыкновению своему, вопрошать: «А ты кто такой?», то Главк, побледнев, но нимало не смутив­шись, ответствовал: «Я — вымышленное лицо».

Апокриф

Vixerunt В Баденвайлере на доме, где умер Чехов, висит доска: «Здесь жил Чехов».

«В среднем 70% от этого умирают», сказали Якобсону перед последней операцией; он ответил: «Я ни в чем никогда не был средним» (От Поморской, через Ронена).

Волнительный — это слово К Федин с огорчением нашел в статьях Льва Тол­стого.

Волга «Ив. Серг, да вы ведь и Волги не видали!» — говорил Тургене­ву Пыпин (ИстВ 1916,4, 155). Блок в России видел кроме Пе­тербурга, Москвы и Шахматова только Киев в 1907 г. и Пинск в войну (В. О., 357).

Воздаяние «Зрелище полей, обещающих в перспективе разве что загроб­ное воздаяние» (Щедрин). «То-то у нас сейчас и происходит религиозное возрождение!» — отозвался И. О.

Воскресность «Он человек добрый, только никаких воскресностей не дает» (РСтбб, 1890,81).

Воспитание Семья должна заботиться, чтобы человек отвечал требовани­ям общества, какие были 20 лет назад, улица — требованиям сегодняшним, школа — требованиям, какие будут через 20 лет. Сейчас хуже всего делает свое дело школа.

Воспитание должно говорить «смотри туда-то», а не «видь то-то». Толпа, которая вперена в одно и шелестит друг другу о разном.

Возмущающая исследователя в филологии — это и называется вкус, роль

Вещь В. Адмони: «Анненский — поэт вещи? не сказать ли: мебли­ровщик (декоратор) души?»

Вещь Ф. Сологуб на юбилее говорил: в старости привыкаешь отно­ситься к себе как к вещи, которая нужна другим. Как к вещи, которую рвут из рук в руки и все никак не доломают. Я готов быть и молотком и микроскопом, но не попеременно.

Вергилий — поэт, который мог бы сказать «отечество славлю, которое есть, но трижды — которое будет». Внимание к Марцеллу, Палланту и другим молодым было для него тем же, чем для Маяковского «Коме правда».

Главк Сминфиад отличался кротостью и миролюбием. Когда Херсий Херонейский и Дионисодор Феспийский побранились при нем о некотором месте из Диомедо-вой книги «Илиады» и обратились к нему, он им ответил так «А у меня есть «Илиада» с картинками!»

Апокриф

Главное слово Дочь проходила мимо курятника, взяла и закудахтала — про­сто так, от нечего делать. Куры переполошились, высыпали

Главные вещи

Геометрия

Геометрически

Гиперболизация приема

Гид

Годовщины

Годовщины

Годовщина

Газета

Галлицизмы

на улицу и с криком бросились к ней. Видимо, она сказала им что-то очень важное, а что — сама не знает.

Трех главных вещей у меня нет. доброты, вкуса и чувства юмора. Вкус я старался заменить знанием, чувство юмора точностью выражений, а доброту нечем.

С Н. трудно не оттого, что он перекошен в другую сторону, а оттого, что он уверен, будто он — прямоугольник

-проволочный стиль Кржижановского ближе всего к Замяти­ну, только не с бунтом, а с приятием.

В переводе «Гоголя» Набокова следовало бы гоголевские ци­таты сохранить на английском языке, потому что ради них и написана вся книга. Это было бы то же самое, как А. Эфрос переводил Сандрара: «сторож, обутый в valenki…*

Набоков был нецерковен: «к Богу приходят не экскурсии с гидом, а одинокие путешественники».

«Грядущей смерти годовщину меж их стараясь угадать» — Пушк Словарь не отмечает этого необычного обратного сче­та годовщин. Ср. «Недвижимо склоняясь и хладея, Мы движем­ся к началу своему» — хотя ожидалось бы «к концу». Не отсю­да ли у Мандельштама, что мы в детстве ближе к смерти, чем в наши зрелые года?

Гумилев говорил Шилейке, что умрет в 53 года (В. Лукн., 138). Это был бы 1939 год. Шенгели в 1925 читал лекцию, среди лекции почувствовал себя в тяжелом трансе, будто его ведут на расстрел, но выдержал и дочитал до конца. В перерыве к нему подшел Б. Зубакин: «дайте вашу ладонь». Посмотрел: «Ни­чего, вы проживете еще 12 лет». Это был бы 1937 год (Письма Ш. к Шкапской). «Ночь, улица, фонарь, аптека» писано в 1912; «Живи еще хоть четверть века» — т. е. опять-таки до 1937.

Кто сказал, что мы празднуем не годовщины событий, а го­довщины их годовщин? Особенно это было видно, когда Луж­ков справлял 850-летие Москвы как годовщину ее сталинско­го 800-летия, которое он (и я) видел мальчиком.

(НиЖ 91, 2) В Карелии, чтобы отвлечь домового от лошадей в конюшне, вешают на стену газету вверх ногами.

«делать знаки», «бросился исполнить приказание», «НН нахо­дится с вами» («Галатея», 1839, 11,215).

И. Г. Покровский, О неправильностях языка у русских писателей, «Москв.* 1853,9, 10,21,22,23. Ревность означает усердие, ревнивость — подозрительность Около

значит вокруг: «остановился подле нея*, а не «около нея». Вследствие — приказ­ный прозаизм. Спинной хребет — тавтология, вместо спинная кость. Не жест, а телодвижение, не поза, а телоположение. Слова недовольство нет, а если бы было, значило бы бедность, скудость. Лучше уж черезчурие, чем утрированность. Со­ветчик — новое слово, лучше уж советыватель. Вместо вонь в приличном обще­стве говорят зловоние. Новые слова: приятельство, непроглядный. Не людской род, а человеческий, потому что «люди* — уже родовое понятие. Не всклокоченный (от клокотать), а всклоченный. — А Писемский упрекал Майкова, что воркотня может быть производным только от ворковать.

Нарах Б. Окудж, «Считалочка для Беллы» («Арбат, мой Арбат». 53): legomenon «И загадочным и милым Лик ее виял живой Александру с Ми­

хаилом Перед пулей роковой…» К загадочному слову предла­гаю конъектуру «вилял».

Гений Тургенев о Гончарове: Genius loci communis (П. Анненкову, 21.02.1869).

П. Валери: «Талант без гения — малость, гений без таланта — ничто».

но гениален», говорил 6. Чекрыгин (по Харджиеву). Ср. «По­чему я не интеллигент — почему я не интеллигентен».

патриарх, был не сладкогласие, не быстрораспрозрителен и зело слуховерствователен. (Цит. по Платонову тот же Адда-нов, этот Щедрин русской эмиграции, за отсутствием спроса ушедший в беллетристику, где те же мысли декорированы выдуманными персонажами, такими маленькими, что даже незаметно, что они картонные).

Вообразите: эфесский храм сгорел только по недосмотру пожарной службы, и чтобы это скрыть, сочиняют версию о поджоге, с запретом называть имя поджигателя. Такой версии обеспечен успех.

«Культурное гетто наших семинаров», — сказал Г. Г., вспоми­ная отделение структурной и прикладной лингвистики в МГУ. «ОСИПЛ и классическое отделение были братья по эсотери-ческому садомазохизму», — ответила Н. Бр.

Приятно быть стенкой, об которую бросают горох: может быть, после этого из него сварится каша. (Ср. ДИАЛОГ). Вдох­новение — это, наверно, когда, как в стенку, бросаешь свой горох в бога, а он летит обратно в твой котелок.

«Лобзанья пью, бесстрастно пламенея, Как сталагмит лобза­нья сталактита…» (из сонета В. Эльснера).

Гений

«Я не гений,

Гермоген

Герострат

Гетто

Горох

Геология

Гибридизация литературная

Гибридизация литературная

Гибридизация внелитературная

Гопкомпания

Гирше, да инше

Головотяпство

De trop

От скрещения Брюсова и Бальмонта явился Гумилев, от Брю­сова и Блока — Пяст, от Брюсова и Белого — Ходасевич, от Брюсова и Иванова — Волошин. («И все они, по Фрейду, не­навидели отца», — сказала Н.) И у него еще осталось сил на старости лет произвести от Северянина — Шенгели, а от Па­стернака — Антокольского. От скрещения Бальмонта и Со­логуба явился Рукавишников, а от скрещения Б. Окуджавы и Ю. Кузнецова — Высоцкий.

К. П. сказал: «Платонов скрестил Белого с Горьким*. И полу­чил Зощенко, освобожденного от комизма: каким же для это­го нужно быть мичуринцем!

«В честь 70-летия товарища Сталина советские селекционе­ры-мичуринцы приняли обязательство вывести новую поро­ду сельскохозяйственного животного — мускопотама. Самое трудное было уговорить гиппопотама. Муха была готова на все» (из писем В. П. Зубова Ф. А Петровскому, по памяти).

Этимология: «туземный банкир, русский мужичок Богатков, принадлежащий генералу К. — это ‘Топ и компания» здешне­го края» (БдЧ 32 (1839), IV, 1).

Накануне Октября и Пажеский корпус, и г-н Путилов (в раз­говоре с французским атташе) высказывались за большеви­ков (Геллер и Некрич).

родило революцию: Февраль начался бунтами из-за бесхле­бья в очередях, а после Февраля оказалось, что хлеб в столи­це был. Солдаты хотели мира, потому что не было снарядов, между тем оборонная промышленность работала на зависть союзникам, и только продукцию ее никак не могли довезти до фронта. А накопилось ее столько, что хватило на три года гражданской войны (Геллер и Некрич).

«всего слишком много», экзистенциалистский термин, до которого я додумался (доощущался?) самостоятельно в двад­цать с немногим лет. Потом я нашел этому страшному чув­ству веселую иллюстрацию:

Знай, о повелитель правоверных, что выехал я в каком-то году из своего города (а это был Багдад) и имел при себе небольшой мешок Мы прибыли в некоторый город, и пока я там продавал и покупал, вдруг один негодяй из курдов набросился на меня, отнял ме­шок и сказал: «Это .мой мешок, и все, что в нем, — это мое/» И пошли мы к кади, и кади сказал моему злодею курду: «Если ты говор/ишь, что это твоймешок, то расскажи нам, что в нем есть*. И курд ответил:

«В этом мешке две серебряные иглы и платок для рук, и еще два позолоченных гор­шка и два подсвечника, два ковра, два кувшина, поднос, два таза, котел, две кргужки, поварешка, две торбы, кошка, две собаки, миска, два мешка, кафтан, две шубы, корова,

два теленка, коза, два ягненка, овца, два зеленых шатра, верблюд, две верблюдицы, буй­волица, пара быков, львица, пара львов, медведица, пара лисиц, скамеечка, два ложа, дворец, две беседки, сводчатый переход, два зала, кухня и толпа кухонных мужиков, которые засвидетельствуют, что этот мешок — мой мешок’»

»Эй, а ты что скажешь?» — спросил кади. А я был ошеломлен речами курда и сказал-«Уменя в этан мешке только разрушенный домик, и другой, без дверей, и собачья кону­ра, и детская школа, и палатки, и веревки, и город Басра, и Багдад, и горн кузнеца, и сеть рыбака, и дворец Шеддада, сына Ада, и девушки, и юноши, и тысяча сводников, ко­торые засвидетельствуют, что этот мешок — мой мешок!»

И тогда курд зарыдал и воскликнул: «О кади, этот мешок мне известен, и в нем находятся укрепления и крепости, журавли и львы, и люди, играющие в шахматы, и кобыла, и два жеребенка, и жеребец, и два коня, и город, и две деревни, и девка, и два распутника, и всадник, и два висельника, и слепой, и двое зрячих, и хромой, и двое рас­слабленных, и поп с двумя дьяконами, и патриарх с двумя монахами, и судья с двумя свидетелями, которые скажут, что этот мешок — мой мешок!»

И я исполнился гнева и сказал- «Нет, в этом мешке кольчуги и клинки, и кладовые с оружием, и тысяча бодливых баранов, и пастбище для них, и тысяча лающих псов, и сады, и виноградники, и цветы, и благовония, и смоквы, и яблоки, и кувшины, и кубки, и карти­ны, и статуи, и прекрасные невесты, и свадьбы, и суета, и крик, и дружные братья, и верные товарищи, и клетки для орлов, и сосуды для питья, и тамбуры, и свирели, и зна­мена, и флаги, и дети, и девицы, и невольницы, и певицы, и пять абиссинок, и три индуски, и двадцать румиек, и пятьдесят турчанок, и семьдесят персиянок, и восемьдесят кур­док, и девяносто грузинок, и Тигр, и Евфрат, и огниво, и кремень, и Ирем Многостолпный, и кусок дерева, и гвоздь, и черный раб с флейтою, и ристалища, и стойла, и мечети, и бани, и каменщик, и столяр, и начальник, и подчиненный, и города, и области, и сто тысяч динаров, и двадцать сундуков с тканями, и пятьдесят кладовых для припасов, и Газа, и Аскалон, и земля отДамиетты до Асуана, и дворец Хосроя Ануширвана, и Балх, и Исфа­хан, и исподнее платье, и кусок полотна, и тысяча острых бритв, которые обреют бо­роду кади, если он решится постановить, будто этот мешок — немой!»

И когда кади услышал мои слова, его ум смутился, и он воскликнул: «Я вижу, что вы оба негодные люди и не боитесь порицаемого, ибо не описывали описывающие и не го­ворили говорящие и не слышали слышащие ничего удивительнее того, что вы сказали! Клянусь Аллахом, от Китая до дерева У.мм Гайлан и от страны Иран до земли Судан, и от долины Наман до земли Хорасан не уместить того, что вами названо! Разве этот мешок — море,у которого нет дна, или Судный день, когда соберутся все чистые и не­чистые?»

И потом кади велел открытьмешок, и я открыл его, и вдруг оказывается в нем хлеб, илшюн, и сыр, и .маслины’И я бросил назамьмешок перед курдом и ушел». И когда ха­лиф услышал от Али-персиянина этот рассказ, он опрокинулся навзничь от смеха» итд (.1001 ночь», 295-296).

Детектив (разговор с сыном). Не вернее ли задаться вопросом: почему неубитые неубиты?

Диалект Брат фольклориста Чистова пошел по партийной линии, и у братьев раздвоились диалекты: партийный заговорил на фри­кативное п.

Диалог («Что такое диалог? Допрос» итд.). Дочь с ее психологичес­ким образованием сказала: это мужчины обижаются на диа­лог, как на допрос, а женщины, наоборот, обижаются на ук­лонение от диалога, как на невнимание: доказано статисти-

Диалог

Диалог

Диалог

Диалог

Диккенс

Дипломатия

чески. Может быть, бахтинское отношение к литературному герою не как к сочиненному, а «как к живому человеку» тоже характернее для женщин, чем для мужчин?

Гельмгольца призывали периодически к двум дворам, Виль­гельм I слушал и не понимал, Вильгельм II говорил, и Гельм-гольц не понимал (Алд, Лрмаг. 38).

— этот жанр явился мгновенно, когда все ученики Сократа бросились писать о нем воспоминания: рой пчел, самозаро­дившийся и вылетевший из трупа (Georg. IV).

«Книга тем и нужна, что позволяет пишущему выговориться ни перед кем, а читающему вообразить, что это направлен­ный разговор именно с ним». (Так и представляешь на месте пишущего — Деррида с его «самого-себя-слушанием», а на месте читающего — Бахтина: встречу двух эгоцентризмов).

В каждом разговоре двоих участвуют шесть собеседников: каждый как он есть (известный только богу), каким он кажет­ся себе и каким он кажется собеседнику; и все несхожие. До Бахтина («каждый диалог двух собеседников — это диалог их внутренних диалогов самих с собой» итд) об этом написал Амброз Бирс.

Зощенко писал языком гоголевского почтмейстера, а Джойс языком мистера Джингля. Ср. НИБУДЬ.

Романтический художник, общающийся с небом через голо­ву мещанского мира, — это тоже дипломатия дружбы не с соседом, а через соседа.

Добро «Вы, В. В., генератор доброго, а я — поглотитель недоброго».

И работу окончив обличительно-тяжкую, После с людьми по душам бесед, Сам себе напоминаю бумажку я, Брошенную в клозет.

(В. Шершеневич, Эстетические стансы)

Доброта Зощенко утешал Маршака, что в хороших условиях люди хороши, в плохих плохи, в ужасных ужасны. (Восп. Е. Швар­ца). Вообще-то, это мысль из стихов Симонида, цитирован­ных Платоном. Брехт «Не говорите, что человек добр, сделай­те так, чтобы ему было выгодно быть добрым». Я дважды ци­тировал это при Т. М., один раз она восхитилась, другой ужас­нулась. Собственно, рационализм марксизма и сводился к этой брехтовской формуле, но романтизм марксизма застав-

Др.

Долг

Долг и страсть

Дело

Дело

Деньги деревянные

лял его верить, что будет чудо и недобрые все-таки переро­дятся в добрых.

Мне снилась московская Театральная площадь и на ней ме­мориальный столб великим полякам: Мицкевич, Лелевель, а третий почему-то был Булгарин, и на этом месте все говори­ли «и др.».

«Ты что ж, говорю, волк, неужели съесть меня захотел? А волк молчит, разинув пасть. Не ешь, серый, я тебе пригожусь. А сам думаю: на что я пригожусь? И пока я так раздумывал, волк меня съел. С приятным сознанием исполненного долга я проснул­ся» (Ремизов, «Мартын Задека»).

«Кто может похвалиться только умом, тот отдает должное великому и питает страсть к ничтожному» (Вовенарг, 237).

«Теперь, когда все погибло, поговорим о деле» (Горький — Зубакину, Мин., 20, 263).

(ср. также ПРАВИТЕЛЬСТВО). Ривароль сказал собеседнику: «У вас то преимущество, что вы ничего еще не сделали, но не нужно этим преимуществом злоупотреблять». (Переп. П. Анн.; ср. концовки сентенций Бисмарка и Вл. Соловьева).

«Если бы государь дал нам клейменые щепки и велел ходить им вместо рублей, нашедши способ предохранить их от фаль­шивых монет деревянных, то мы взяли бы и щепки» (Карам­зин против Сперанского. Ср. Посошков: «В деньгах не вес имеет силу, а царское имя»).

Сон сына. Блестящий полководец, вроде великогомоурави, отделяет от себя тень, одевает ее в великолепные латы и посылает на врага, чтобы быть сразу в двух местах. Они побеждают; тень возвращается в столицу первой и коронуется; но герой не боится Он приходит во дворец и говорит: «Тень, знай свое место.’» Тень выскальзывает из лат, подползает к его ногам и прирастает; а латы остаются стоять, поднимают железную руку и приказывают: «Отрубить ему голову.’»

Двухэтажный Б. Бухштаб говорил, что Н. Олейников говорил, что Маршак — поэт для взрослых, которые думают, что он поэт для детей.

Декрет «Прошу декретного отпуска по научной беременности».

Деспот «Поэты — деспоты мысли», — говорил Элий Аристид, пред­восхищая Бахтина (где говорил — не выписано).

Держиморда В самых первых своих выступлениях, еще в провинциальной драме, Шаляпин играл Держиморду.

Деструктивизм

Длина

Домовой

Дом Цветаевой

живет в благоустроенном доме, где ему приятно передвигать мебель то так, то сяк (А не в хаосе сопротивляющегося мира.) Культ романтического безобразия на комфортном поле взра­стившей тебя цивилизации; озорник, шумящий в телефоне и без того трудного человеческого общения. Абсолютная сво­бода окупается абсолютной некоммуникабельностью.

Клюев учил Есенина: лучший размер лирического стихотво­рения — 24 строки (Эрлих, 57). А Брюсов говорил Понтеру 16 строк (ЛН «Блок», 5, 346).

•…а теперь тут молодежное общежитие, и такое стоит, что домовые глохнут».

в Москве. «Ваш дом снесут рядом будет американское посоль­ство». Ждут. «Сделают кап. ремонт, рядом будет английское посольство». Ждут. «Отремонтируют фасад: рядом будет ин­дийское посольство». Ждут. «Ничего не сделают рядом будет монгольское посольство». И стоит, из окна видно.

Доразуметь и нужное предлагал Кот Бубера у С. Боброва, вывидеть

Дядя

Decline and fall of the russian

empire

У НН., филолога-классика, — стареющий пес Шлиман: «спер­ва он был мне вроде сына, потом вроде брата, а потом не то чтобы вроде отца, но, скажем, вроде дяди». Я вспомнил шутку Ф. А Петровского. Институтка спросила: чем отличаются бык и вол? «Теленочка знаешь? Ну, так вот, бык — это отец теле­ночка, а вол — его дядя». (Сказано было на заседании секто­ра, но по какому поводу?)

называлась книга, которую читали «Нашему общему другу» Диккенса, по его твердому мнению. Почему-то говорят «по­гибла Россия!» и представляют себе по крайней мере Римскую империю. А вы представьте Австро-венгерскую: тоже ведь сто­яла тысячу лет. И ничего, бравый Швейк доволен, а Вена по-прежнему стоит на Дунае. Правда, когда я сказал это О. Мале­вичу, он ответил: «А вы знаете, что чехи и сейчас с сожалени­ем вспоминают об австро-венгерских временах?»

Дорогая И. Ю., я уже привык Вам писать о каждом встречном городе что-то вроде его перевода на знакомый нам язык: помню, как я писал Вам «возьмите Марбург, перемените то-то и то-то, и получите Венецию». Так и о Вене мне хочется сказать: возьми­те ленинградские проспекты, наломайте их на куски покороче, расположите так, чтобы каждый перекресток старался называться «Пятьуглов», потом набрось­те на эту паутину московское бульвартое кольцо (только пошире) под заглавием Ринг, и Вы получите Вену. Все дома осанистые, все с окнами в каменных налични-

ках, каждый пятый с лепными мордами, каждый десятый с валькирией в нише. Такой же и университет, но как войдешь — родные узкие коридоры, облупленные двери и неприкаянные студенты.

Вена изо всех сил притворяется городом наших бабушек: на новенькой конди­терской написано «с 1776 г.», на ювелирном магазине (готикой) «бывший постав­щик двора его кралецесарского величества». УАверинцева в университетском ка­бинете между фотографиями усатого Миклошича и бородатого Трубецкого — огромный Франц-Иосиф в золотой раме. Сама Вена ездит на трамваях, а турис­тов возит на извозчиках, и извозчиков этих — лошади парою, а возницы в котел­ках — на улицах не меньше, чем трамваев. В публичных местах густо стоят па­мятники — тоже в стиле картинок из тех книжек в красных переплетах с золо­тым обрезом, которые дарили нашим бабушкам за прилежание в четвертом классе. Но не все: с ними, названия не имеющими, чередуются иные, называющие­ся барокко. В книгах написано, что подлинным зачинщиком барокко был Микель­анджело, но это неправда Микельанджело говорил, что статуя должна быть такой, чтобы скатить ее с горы — и у нее ничего не отобьется. А эти статуи такие, что и на площади, кажется, вот-вот развалятся — столько из них тор­чит лишних конечностей. И все вздутые и вскрученные, как будто их сложили из воздушных шаров разного размера и облепили камнем. Поглядев на здешнюю Ма-рию-Терезию (в окружении разных аллегорий), чувствуешь, что наша Екатерина перед Александрийским театром — чудо монументального вкуса. На гравюрах мы привыкли к таким размашистым жестам, как у Терезии и аллегорий; но когда они из чугуна, то я пугаюсь. Дворцы по бульварному кольцу тоже поважнее Зим­него: там на крыше стоят черные латники, а тут скачут золоченые всадники, а то и колесницы, и тоже все в чем-то развевающемся

И вот среди этого царства бабушек разных эпох стоит собор святого Сте­фана, ради которого, собственно, я только и выполз из своего жилья Мне его ста­ло очень жалко. Он высокий, старый, изможденный, и ему очень тесно. Почему большой — об этом в незапамятном детстве, когда меня безуспешно учили не­мецкому языку, я читал легенду, что его строитель ради этого продал душу дья­волу, но чем это кончилось, я не помню. Почему худой — потому что это поздняя готика, когда все башни похожи на рыбьи кости с торчащими позвонками, а под-пружныеребра по бокам судорожно поджаты. Почему изможденный — то ли он в вечном ремонте, то ли порода у него такая, но серые стены цвета вековой пыли у него в больших светлых проплешинах, как на облезающей собаке. Почему тес­но — потому что его вплотную обступили, высотою ему по колено, добротные домики XLX века, такие уютные, что ясно, никто никогда их не снесет, чтобы Стефана можно было хоть увидеть по-человечески. Видно, что за шестьсот лет он оттрудился вконец и хочет только в могилу, а ему говорят: ты памятник ар­хитектурный, тебе рано. Вы человек, бывавший в Европе, и на эти мои чувства могли бы сказать вразумляюще «это везде так», и я бы утешился Но вас поблизо­сти не было.

Это я единственный раз выбрался дальше моего обычного маршрута от жи­лья до университета, и это было тяжело: я не мог ничего видеть, не стараясь в уме пересказать это словами, и голова работала до перегрева, как будто из зри­тельной пряжи сучила словесную нитку. Мне предлагали поводить меня по Вене, но я жалобно отвечал: «Я слишком дискурсивный человек». На обратном же пути от Стефана стоял дом серым кубом образца 1930 г., на квадратном фасаде цвет-

ные гнутые нимфы образца 1910 г., а между ними надпись: здесь жил Бетховен, годы такие-то, опусы такие-то.

Ежедневный же мой путь до университета — 20 минут, из них 15 минут вдоль каменного барака в два этажа, где был монастырь (на воротах — «MDCXCVU»), потом госпиталь (за воротами скульптура белого врача в зеленом садике), а теперь его передалбливают под новый корпус университета. Это по одной сто­роне улицы, а по другой пиццерия, фризюрня, турбюро до Австралии и Туниса, киндер-бутик, музыкальные инструменты с электрогитарами в витрине, ков­ры, городской суд, японский ресторан, книжный магазин (в витрине «Наш беби* и «Турецкая кухня»), церковь с луковичными куполами под названием «у белых ис­панцев», где отпевали Бетховена, автомобильные детали, еще ковры, Макдоналдс, антикварня с золотыми канделябрами и бахаистский информцентр (это, на­сколько я знаю, такая современная синтетическая религия, вроде эсперанто). Сократ в таких случаях говорил «Какмного на свете вещей, которые нам не нуж­ны!», а у меня скорее получается: «какмного вещей, котор/ымяне нужен». В конце же пути, напротив университета, перед еще одной двухкостлявой готической церковью, зеленый сквер имени Зигмунда Фрейда и среди него серый камень буквы пси и альфа и надпись: «Голос разума негромок».

Мы с Вами плохо ориентируемся на местности, мне здесь рассказали страш­ную историю о том, как это опасно. Когда Гитлер был безработным малярным учеником, ему повезло добыть рекомендательное письмо к главному художнику Венского театра (дом в квартал, весь вспученный крылатыми всадниками и тру­бящими ангелами), но он заблудился в коридорах этой громады, попал не туда, его выставили, и вместо работы по специальности ему пришлось делать миро­вую историю.

Я всю жизнь сомневался, что такая вещь, как австрийская литература, су­ществует в большей степени, чем саксонская или гессенская литература; номне объяснили: да, особенно теперь, после немецкой оккупации, это все равно как Польша почувствовала себя инопородной России только после ста лет русской власти. Говорят, даже обсуждали в правительстве, не снести ли совместный памятник австрийским и немецким солдатам, павшим в I мировую войну, как недостаточно патриотичный; но решили не сносить, а только прикрыть боль­шим-пребольшим колпаком Я пришел в восторг и,увидев на дальнем краю Фрейд-сквера странный бур>ый конус в цветных разводах, подумал, может быть, это тоже колпак на чем-нибудь. Но мне сказали: к сожалению, нет, это памятник в честь мировой экологии

В той австрийской литературе, которую я считал несуществующей, был такой лютый сатирик-экспрессионист Карл Краус, тридцать лет служивший для Германии Свифтом и Щедриным, вместе взятыми; это он сказал: «Господи, прости им, ибо они ведают, что творят». В магазине, где я купил полезную книгу, справочник мотивов мировой литературы, ее упаковали в сумку, на которой крас­ным по черному было написано: «Если колеблешься между двумя путями — выби­рай правильный. Карл Краус*. Позвольте же этими ободряющими нас словами за­кончить мое затянувшееся письмо.

Единосущие Галятовский объяснял единость двух единств Христа: может ведь человек быть одновременно и философом и ритором! У зулусов быть одновременно человеком и пауком так же есте-

ственно, как у нас быть семьянином, гражданином, блонди­ном, химиком, спортсменом и мерзавцем. См. ЛИЧНОСТЬ КАК ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ.

Евгеника — это наш нравственный долг перед домашними животны­ми.

Евхаристия Читатель приобщается автору, как при евхаристии — богу: поглотив его частицу. Но при евхаристии причастник обыч­но никогда не воображает, будто съел всего бога, а при чте­нии — к сожалению, почти всегда.

Ефа мера емкости, вмещающая 432 яйца. «И там сидела одна жен­щина посреди ефы», Зах. 5,7.

Египет Блок не мог есть при чужих, как Геродотовы египтяне (восп. Павлович, 484). И был коротконог, как патагонцы: сидя казал­ся выше, чем стоя (восп. Н. Чуковского). То же самое вспоми­нал Н. Альтман о Ленине.

Египет В. Рогов дописывал 15 стихотворений Брюсова, как тот — «Египетские ночи», а Жанна Матвеевна авторизовала.

Если Самое выразительное возражение на мою давнюю заметку о Бахтине было: «Если бы вы с ним были знакомы, вы бы так не написали». Да, и если бы я был знаком с Лермонтовым или Софоклом — тоже писал бы о них иначе; так не лучше ли писать о современниках, как о Лермонтове и Софокле, чем наоборот? Моя беда, что я не смог войти в него с парадного экзистенциалистского (или как его называть?) входа и шел с черного социологического. Но кто вывешивал (и не переве­шивал ли?) эти вывески над входами?

Еще «Постоянно прибавляйте «уже» и «еще»». — Брехт.

Жизнь Жить тихо — от людей лихо, жить моторно — от людей укор-но. (Поел., изд. Симони, 102).

Уж ты торна, маторна моя, Фигурна, мигурна моя, Пришпахтирна, натуралъненькая.

(Соболевский, ГУ, 185-186)

Жизнь Сталинградский солдат сказал корреспонденту: «Жить нельзя, но находиться можно» (М. Соболь).

Жизнь Родился мал, рос глуп, вырос пьян, помер стар, ничего не знаю (отзыв запорожца на том свете; ответ: «Иди, душа, в рай»). — Даль.

«Жизнь ушла на то, чтоб жизнь прожить» (из письма С).

Жизнь и смерть Рожков с Покровским ехали в трамвае на съезд Советов и, трясясь у подвесных ремней, переругивались: Рожков кричал: «Все вы скоро будете покойниками!» — а Покровский: «А по­койники часто и бывают победителями!» (Восп. П. о Р.)

•Жить не хочется, а умирать боюсь» (Гончаров, ЛН 22/24, 408): ва­риация «Крестьянина и смерти».

•Жить не хочется, вот и все», — повтори эти слова быстро 30 раз, они автоматизируются, и станет легче.

«Жадность к у Чеботаревской стала патологической» (Н. Оцуп). печали

Жена «Не позадачило с женой жить, не стал ее скорбить, взял да и ушел от нее» (РГАЛИ, записи В. В. Переплетчикова).

Жена Кн. Шаликова, жена Каткова, была глупа и дурна. Тютчев ска­зал: «Que voulez-vous, он хотел посадить свой ум на диету» (Феокт., 87).

Женитьба «Жениться оттого, что любишь, — это все равно что счесть себя полководцем оттого, что любишь отечество». Ср. Ф. Со­логуб: «Полководцами становятся те, кто с детства любят иг­рать в солдатики и разбираться в выпушках и петлицах, а не просто те, кто любят отечество» (Л. Борисов).

Женитьба Для штей люди женятся, для мяса замуж ходят (Поел. Симони).

Женщина «Огненная женщина за 2500 лет до нашего времени». «Одес­ский вестник», 1873, № 135, о Сапфо (Прозоров, 1313).

«Женщины плачут, когда их бранят, — независимо от того, справедливо или нет, просто потому что бранят». Вот какие наблюдения бывают у Брехта.

Женщина «Несчастен фетишист, который тоскует по туфельке, а полу­чает целую женщину». — Карл Краус.

Я любила тебя, гад, Двенадцать месяцев подряд, А ты меня — полмесяца, И то решил повеситься.

Замуж В девках сижено — плакано, замуж хожено — выто (Даль).

Застой Ключевский: «Старые бедствия устранялись, но новые блага чувствовались слабо. Общество было довольно покоем, но порядок ветшал и портился, не подновляемый и не доверша­емый. Делам предоставляли идти, как они заведены были, мало думая о новых потребностях и условиях. Часы заводи­лись, но не проверялись». Угадайте, о каком это веке?

Застой «Да здравствует конец первого застойного периода!» — был заголовок в «Московском комсомольце» 1988 г. Бел Кауфман спросила главного московского раввина, как он относится к перестройке, он ответил: «С осторожным оптимизмом».

Зачет а я не умею принимать зачетов. «Задавайте мне вопросы: за разумные вопросы будет зачет». Они задавали, я отвечал. «В средние века это называлось disputatio quodlibetica: вместо экзамена вам я устроил экзамен себе: жаль, что он вышел та­кой нетрудный».

Записи и У Эффенди Капиева было при себе три записных книжки: для выписки себя, для печати и на всякий случай.

Знание Хаусмену кто-то написал: «Вы — первый филолог в Европе». Хаусмен сказал: «Это неправда — будь это правда, он этого бы не знал».

Завсектором — для меня была должность главноуговаривающего и глав-нододелывающего.

Зазор С. А.: «Вы же знаете, между дозволенным и недозволенным зазор велик, и он-то есть наше поле деятельности». Я вспом­нил про Колумбово яйцо.

Зеркало Н. Котрелев по письму к Суворину нашел псевдонимную ре­цензию В. Соловьева в «Новом времени* на первые выпуски «Вопр. Фил. и Псих.» и озадачился: там были сплошные хвалы В. Соловьеву, и не понять было, где здесь кончалась маскиров­ка и начинался то ли нарциссизм, то ли маккиавеллистика?

Зеркало «Пришвин точно всю жизнь в зеркало смотрится» И. Соколов-Микитов (НМ, 1991, 12, 170).

сказал

Зеркало «Русская разговорная речь: тексты», изд. РАН: я, заикаясь, при­вык следить за своей и чужой речью, поэтому мне не так нео­жиданно было увидеть в этом зеркале, как у меня рожа крива.

Заплаты Стихотворение Киплинга «Дворец» я прочитал школьни­ком — сверстники помнят серый его сборничек 1936 г. с зу­бодробительным предисловием, — в переводе А Оношкович-

Яцыны. Я долго помнил его наизусть; но когда прочитал его по-английски, то оказалось, что некоторые места уже забыл. Пришлось заполнить пробелы собственным переводом. Че­рез много лет, перечитав Яцыну, я подумал, что забытые и замененные места, может быть, были не случайны.

Каменщик был и Король я — и, знанье свое ценя, Решил на земле построить Дворец, достойный меня. Когда раскопали поверхность, то под землей нашли Дворец, как умеют строить только одни Короли.

Он выстроен был неумело, он выведен был наугад, Вкривь и вкось вились коридоры, и сходились углы невпопад, Кладка была неуклюжей, но на каждом я камне читал: Вслед за мною идет Строитель. Скажите ему: я знал.

Я не медлил в старых раскопах Я сам себе мог помочь. Я шел, перетесывал камни и отбрасывал лишние прочь. Я жег его мрамор на известь, гнул стропила, топил свинец, Принимая и отвергая то, что оставил мертвец.

Не презирал я, не славил, лишь дело свое верша, Но в стройке была все виднее строившего душа. Словно в глаза ему глядя, понимал я, что я прочту Двигавшейся рукою двигавшую мечту.

Каменщик был и Король я. В полдень гордыни моей Они принесли мне Слово, Слово из Мира Теней. Было слово: ты сделал, что должен. Было слово: на прочем запрет. Как и ты, Дворец твой — добыча тому, кто придет тебе вслед.

Я отозвал рабочих от кранов, от верфей, от ям, И все, что я сделал, бросил на веру неверным годам. Но надпись носили камни, и дерево, и металл: Вслед за мною идет Строитель. Скажите ему: я знал.

«Гнул стропила» — никуда не годится, но лучше я не смог. Пусть кто-нибудь поставит еще одну заплату.

И. О. Исполняющий обязанности человека — звучит ли это гордо? См. ПУШКИН.

«Известное известно

немногим»

Видимо, и неизвестное неизвестно немногим? Это обна­деживает.

Изувер букв, «фанатик», все чаще употребляется в значении «изверг»: «в Ростове судят изувера…» (АиФ, 92,19). Так уже у Цветаевой: «Изувера белому делу…»

•Идеализм рождается у господствующих классов от привычки сказать слово и получить вещь; вот так и бог сказал: да будет свет». — М. Н. Покровский.

Идея в литературном произведении (как мораль в басне). Есть игра: из слова «муха», меняя по одной букве, сделать слово «слон». Точно так же и из «Гамлета» при желании можно вывести идею о вреде табака, только для этого потребуется больше переходных ступеней, чем для иного вывода. Научиться вы­делять и подсчитывать эти переходные ступени — будет той формализацией правил выведения идеи из текста, к которой стремился Б. Ярхо.

Импортный Так называется списанный или компилятивный комментарий к переводному автору.

Индивидуаль- Это когда каждое «а» в строке не хочет быть похоже на дру-ность гое.

Ирония

Ирония

Искусство-испытателем

Интерпретация

Иконический образ

Как трудно пародировать философию! все кажется, что она сама себе пародия. Пародическая философия обэриутов бо­лее всего похожа на философию Кифы Мокиевича, но этот подтекст почему-то ускользает от интерпретаторов. В то же время исходить из этого при анализе нельзя, потому что иро­ния, за редчайшими исключениями, — вещь недоказуемая.

Н. Гр. сказала: таково же неразрешимое колебание филоло­гов: учение Платона о вдохновении (или о чем угодно) все­рьез или ирония’̂ После веков серьезного понимания любое учение кажется пародией на копящуюся литературу о нем и филология начинает рубить сук, на котором сама сидит.

а не искусствоведом называл М. Алпатов А Габричевского, вернее бы это сказать о Б. И. Ярхо.

«Мы знаем, что с течением времени понимание произведе­ний не усыхает, а обогащается». Т. е. растет наше собствен­ное творчество по их поводу. («А к подножию уже понанес­ли…», писал Маяковский.) Колумб огорчился бы, что вместо Индии авторского замысла он нашел Америку собственного сочинения, а мы этим гордимся.

«Ночевала тучка золотая» — стихотворение, рассеченное шрамом: строка «Старого утеса. Одиноко» противопоставле­на всем другим и ритмически и синтаксически, все глаголы сгрудились после этого рубежа, эмоциональная окраска до и после него противоположна.

Иконический В «Моему аристарху» — «За рифмой, часто холостой, бегут образ трехстопные толпой на аю, ает и на ой»: «холостая риф­

ма* — выражение неправильное, в соответствии с темой, а «ой» — действительно самая частотная русская рифма.

«Лит. газета» печатала статью с новой теорией стиха «Слова о полку Игореве»: строчки соизмеряются по числу одинаковых букв, вот промелькнули вразнобой пять Т и вот еще пять Т, значит — две строчки. Меня попросили написать пре­дисловие, я написал,- «Была детская игра: по клеточкам нарисованы в беспорядке кошки, мышки и лягушки, их нужно пересчитать, но не порознь, а так: первая кошка, первая мышка, вторая кошка, первая лягушка, третья кошка, вторая мышка итд., кто раньше собьется. Автор новой теории предполагает в читате­ле — точнее, в слушателе! — «Слова» вот такую фантастическую быстроту и четкость восприятия» итд. Лишь потом я вспомнил, что Хлебников именно та­кие закономерности обнаружил — post factum — в своем «Кузнечике»: 5 *к», 5 «р->, 5 «л», 5 *у». Думал ли об этом толкователь «Слова»?

Имя Булгарин был Фаддей в честь Костюшки (Греч).

Имя Покойного Г. М. Фридлендера звали Георг-Гастон-Эдгар Ми­хайлович — так написано было в его заявке в РФФИ.

Имя Когда в бурсе, чтобы согреться, устраивались драки стенка на стенку, то становились по фамилиям: с одной стороны на -ов («веди-ер»), с другой на -ский, а редкие на -ин присоединя­лись к -ским (Гиляров-Платонов, I, 227).

Имя Восп. М. Слонимского: Тынянов написал на него рецензию, «под рассказом «Актриса» подписался бы Куприн», но оказа­лось, что Слонимский уважает Куприна; тогда Тынянов испра­вил «подписался бы Потапенко», Слонимский обиделся, но поздно.

Искусство для искусства

Искренность

Искренность

Интеллигент

Маргарита Австрийская, плывя замуж в Испанию, в смертель­ную бурю сочинила себе эпитафию, хоть с погибшею эпита­фия тоже утонула бы, а для спасшейся она была бы не нужна.

М. М. Гиршман: монолог Печорина — это искренний рассказ о том, как Печорин неискренним образом высказывал свою искреннюю правду. Трехступенчатое преломление.

«И. Сельвинский любил говорить, что талантливый поэт ис­кренен, большой — откровенен» (выписано из кн. под загл. «Как бы там ни было», с. 108, имя автора забыл).

(В. Жаботинский, «Пятеро»). «У подлинного джентльмена могут быть скверные манеры, и настоящий интеллигент мо-

жет не знать Мопассана и Гегеля — дело тут не в реальных признаках, а в.какой-то внутренней пропудренности культу­рой вообще». Теперь я знаю, почему я не интеллигент я не пропудрен, я пропылен культурой вообще.

Интеллигент- Склонение «Спартакбм, Бальзаком» не новость, у Дмитриева ность в пер. из Попа: «…целый том / Ругательств, на него написан­

ных Попбм…» — «У Исайи Берлина», слышал я от очень круп­ного филолога. И, наоборот, изысканное «в нынешнем бар­даке…»

История В. См.: античные историки чувствовали себя не фиксатора­ми, а творцами истории. Версии, уже зафиксированные, не-отменимы, как законы: их можно только согласовывать в но­вой версии. Так Ливии отвергает Анциата и тут же строит свой рассказ с учетом отвергнутого. История сочиняется по пра­вилам инвенции, с домыслами-расцветками. Вопрос «как же на самом деле было при Каннах?» имел не больше смысла, чем вопрос «как же на самом деле было с Анной Карениной?»

История «Современные русские исследователи усматривают в личной библиотеке Сталина признаки его особенного внимания к римским императорам, более всего к Августу, нежели к рус­ским Ивану и Петру» (Westwood).

История «Надобно найти смысл и в бессмыслице, в этом неприятная обязанность историка, — в умном деле найти смысл сумеет всякий философ» (Ключевский, Дн., 297). Его любимая сен­тенция: «История не учит, она только наказывает тех, кто не хочет учиться».

Африканская сказка Встретил кот курицу с мешком проса. «Откуда просо?* — «От людей: отрубили мне одну ногу и дали проса*. — «Пожалуй, и я пойду*. Пошел, попросил; отрубили ему ногу и дали проса. Идет назад на трех ногах, опять ви­дит курицу и замечает: а ноги-то у нее обе целы. «Ах, обманщица1* «Вовсе не об­манщица: как сказала, так ты и получил твое просо*. Кто прав?

Каннитферштан На картах для маньчжурской войны значились селения: Бу-тунды I, Бутунды II, Бутунды III, потому что «бутунды» значит «не понимаю». Так и воевали (В. Алексеев, «В старом Китае»).

Катарсис «Цель риторики раздваивает цель поэзии: обвинитель наго­няет на слушающих страх, а защитник вызывает сострадание. Чтобы из театра зритель вышел, душевно переродившись, но сложа руки, а из суда — не переродившись, но сделав спра­ведливое дело. Поэзия — душевная гимнастика, риторика — душевная практика».

Ковчег Точно ли Ной строил ковчег один с сыновьями? а если у них были работники, как на старых гравюрах, то знали ли они, что их на борт не возьмут? или их обманули в последний миг?

Комаринский Этим 6-ст. хореем у Полонского написана поэма «Анна Гал-дина»:

Бесподобное местечко, господа! Не угодно ли пожаловать сюда?..

Размер был подсказан молитвой «Отче наш, иже еси на небе-си» (Андреевск., Лит. очерки, 1902,463).

«Если кажется — то перекрестись». Я пишу не о том, что мне кажется, а о том, почему мне кажется.

Класс (Символизм в общественном мнении) «за успешность был переведен из класса мещан в класс индивидуалистов…» (Б. То-маш., «Форм, метод», в «Совр. лит.», 1925, 145).

Клирос Чаадаев имел между дамами крылошанок и неофиток. (Вяз., 8, 288).

Командировка Я возвращался, опасаясь: вдруг за полгода история ушла так далеко вперед, что я вернусь совсем в другую страну? Но, ог­лядевшись: нет, все изменилось лишь в пределах предсказуе­мого. «Так ли? — сказал В. См. — По-моему, история ушла очень далеко, но по очень однообразной местности».

Комментарий Перед текстом (и перед человеком) я чувствую себя немым и ненужным, а перед текстом с комментарием (и перед разго­вором двоих) — понимающим и соучаствующим. Мне совес­тно быть первобеспокоящим. Потому я и на кладбища не хожу; а текст для меня тоже покойник. «Это пир гробовскры-вателей — дальше, дальше поскорей!»

Комментарий под страницей обслуживает первочтение, комментарий в конце книги — перечтение. Комментарий в наши дни вновь становится энциклопедическим просветительством, как при Кантемире и Тредиаковском.

Кофейни в Вене явились после того, как в 1683 г. в турецком стане было захвачено очень много кофею.

Кувшин Я сказал: «Как мы далеки от народа: вот оказалось, что глав­ный народный герой — всеоплакиваемый Листьев, а я о нем и не слышал». А. ответила: «А плакали не о нем. Это как в сказ­ке, где искали родню казненного: выставили голову на пло­щади и смотрели, кто из прохожих заплачет. Вышла мать,

нарочно разбила кувшин и заплакала будто бы о кувшине. Вот и Листьев был как тот кувшин».

Когда в 1958 вышла «Память» Слуцкого, я сказал: как-то отнесется критика? Г. Ратгауз ответил: пригонит к стандарту, процитирует «Какменя принимали в партию» и поставит в ряд. Так и случилось, кроме одного: за 20 лет критики именно «Какменя принимали в партию» («..Гделгать нельзя и трусом быть нельзя») не цитировалось почти ни разу и не включалось в переиздания вовсе ни разу. («Был один случай», сказал мне Болдырев, но точно не вспомнил). Для меня это была самая меткая пощечина, которую партия дала самой себе.

Кубизм В статье Д Мирского 1934: пушкинская Татьяна от ранней к поздней смещена, как на кубистической картине.

Критика отвечает на вопросы, задаваемые произведением, литерату­роведение восстанавливает вопросы, на которые отвечало произведение. Критика как организация вкуса (единства от­ветов): «кто еще из читателей «Задушевного слова» любит иг­рать в солдатики?» Симонид открыл науку помнить, крити­ка — науку забывать: именно она умеет восхищаться каждой метафорой, как первой метафорой на свете. Белинский на­чинал каждую новую рецензию с Гомера и Шекспира, пото­му что ему нужно было всякий раз перестроить историю мировой литературы с учетом нового романа Жорж Занд. Чехов поминал Стасова, которому природа дала драгоценную способность пьянеть даже от помоев, — послушав НН, я по­думал, что эта способность не личная, а профессиональная.

Критика Смысл всякой критики: «Если бы я был Господом Богом, я бы создал этого автора иначе».

Критик Бывало, придет Д Жаров к Разоренову, завалится за прила­вок и заснет, а лавочку закрывать пора. Крикнешь: «Критик идет!» — ну, он и проснется (Белоусов, 61).

Крут «Думали, что революция повернет на 180 градусов, а она по­вернула на 360».

Козьма Прутков «Ласкательство подобно написанному на картине оружию, которое служит только к увеселению и ни к чему другому не годится». «Как порожные сосуды легко можно за рукоятки взяв подъимать, так легкомысленных людей за нос водить». «Жизнь наша бывает приятна, когда ее строим так, как муси-кийское некое орудие, т. е. иногда натягиваем, а иногда от­пускаем» («Трудол. пчела», 1759, 419: Димофила врачевания жития или Подобия, собранные из Пифагоровых последова­телей).

Козьма Прутков «Это еще не начало конца, но, быть может, уже конец нача­ла», — сказал Черчилль об Эль-Аламейне.

Контекст сверхмалый (фразы) побуждал к формалистическому буква­лизму; средний (произведения или автора) — к «творческо­му» переводу; большой (попробуйте перевести целую лите­ратуру тысячелетней длины, чтобы чувствовалась разница эпох) — опять к соблюдению языковых мелочей.

Конгениаль­ Говорят, когда переводчик конгениален автору, то можно дать ность ему волю. Но не то же ли это что: когда один студент лицом

похож на другого, то он может сдавать зачет по его зачетке?

«Клио, орган партийной и профсоюзной организации Института всеобщей истории».

Кирилов Радищев у Лотмана, желающий пробудить человечество не книгой, так самоубийством, удивительно похож на Кирило­ва. Даже барочным заиканием.

Сам сижу я за столом, Как всегда угрюмый, И невесело пером Выражаю думы

С. Дрожжин, Ст. 1907,433.

Книги Когда монголы взяли Багдад и бросили книги в реку, Евфрат несколько дней тек чернилами.

Книги с полок обступают меня, и каждая спрашивает где брат мой Авель? почему ты меня так мало использовал?

Книга «Он сорок лет назад сочинил книгу ума своего и доселе чита­ет по ней», — говорил Батюшков о А. С. Хвостове (Вяз., 8,240).

Корни Жить корнями, это чтобы Чехов никогда не уезжал из Таган­рога.

«В Кельне считают, что на восточном берегу Рейна уже начинается Си­бирь», — сказал С. Ав.

Калека «Спортивные оды Пиндара должен изучать атлет», сказала М. Е. Грабарь-Пассек «Или калека», ответил я; она согласилась. Может быть, всякий филолог — калека от поэзии? Я перево­дил Овидия и Пиндара именно как калека.

Классики или ДИАЛОГ КУЛЬТУР. Перс сказал Вамбери: как же наша культура не выше вашей, если вы наших классиков переводи­те, а мы вас нет?

Классическое образование

Катахреза

Краткость

Косорецким

Канонизация

Президент Гардинг, амбидекстрал, умел одновременно писать одной рукой по-гречески, другой по-латыни.

«Полное созвездие потомков древних геральдических древ» — М. Турьян в книге о В. Одоевском.

У индийских грамматиков считалось: изложить правило ко­роче на одну лишь краткую гласную — такая же радость, как родить сына (Robins, 144).

назывался поросенок к новогоднему застолью — в честь Ва­силия Кесарийского.

Николая II. А ют в Англии почему-то канонизировали не Кар­ла I, а Томаса Мора. Мы ведь не считаем святым моряка за то, что он утонул в море. У каждой профессии есть свой профес­сиональный риск; для королей это гильотина или бомба. Ка­нонизируйте сначала Льва Толстого.

К сожалению Бонди говорил: «Ранние стихотворения Лермонтова, к сожа­лению, дошли до нас».

Кикийка кикииная

Кукушка и петух

Я пересохший колодезь,

Культура

— лесная птица, которой невеста отдает девичью красоту, принимая бабью кику.

Альбова Шмелев считал выше Пруста. Бунин говорил: «Толстой, если бы захотел, мог бы писать, как Пруст, но он бы не захотел» (Бахрах).

которому не дают наполниться водой и торопливо вычерпы­вают придонную жижу, а мне совестно.

Погибает русская культура? Погибают не Пушкин и Гоголь, а мы с вами. А положа руку на сердце: разве нам не поделом?

имли В Институте мировой литературы — на Поварской, бывшей Воровского, бывшей опять же Поварской, — я прослужил тридцать лет и три года. До мировой литературы в этом доме было управление коннозаводства, а до коннозаводства — дворянский особняк желтые стены, белые колонны, в бельэтаже музей Горького, свет и блеск, в тесном и тем­ном нижнем этаже — институт.

Актовый зал — бывший бальный, с хорошей акустикой. Но концы поменялись: где был оркестр, там грядки стульев, а где танцевали, там зеленый стол президиума и кафед­ра с капризным микрофоном. Шепот в зале хорошо слышен в президиуме, а речи из президиума плохо слышны в зале.

Над президиумом огромный черный бюст Горького. Когда, скучая на заседаниях, смотришь на него, то видишь, что он противоестественно похож на Ленина: как будто Ленину надели косматые волосы и усы Буревестника. По стенам были витрины про

мировое значение Горького: обложки по-арабски, афиши по-венгерски, фотографии «На дне» по-китайски. Потом витрины убрали, а в углу под потолком повесили строем фо­тографии директоров института за 40 лет от Луппола до Сучкова.

Когда реабилитировали Луппола, в стенгазете напечатали статью «Первый директор нашего института». Перед газетой стояли Егоров и Наркирьер. Один сказал: «Ну вот, уже можно писать историю института». Другой ответил: «Нет, знаете, лучше подождать: ведь Луппол был не первым директором, первым был Каменев*.

Когда я поступал в институт, директором был старый рапповец Анисимов: большой, рыхлый, покрякивающий, покрикивающий. Когда молодой Палиевский, либерально призывая свежим взглядом взглянуть на советскую литературу, спешил оговориться: «Нет, конечно, Авербах был злым гением РАППа…», то Анисимов, раскинувшись в кресле, бла­годушно ворчал: «Ну, какой же Леопольд гений — помните, Яков Ефимович?..»

(Яков Ефимович, Жорж Эльсберг, тучное туловище, гладкая голова и глаза, как пули. У него припечатанная слава доносчика и губителя. Выжившие возвращались и даже пытались шуметь, но он все так же величаво управлял сектором теории. Я не был с ним знаком, но однажды он остановил меня в коридоре, сказал «ваша статья о Горации мне понравилась» и пожал руку. Когда буду писать «мои встречи со знаменитыми людьми», напишу: видел в подворотне Пастернака, чокнулся с Игорем Ильинским, на военном деле меня учил маршировать Зализняк, а Эльсберг пожал мне руку.)

Читать статьи Анисимова никто не мог. И все-таки старая М. Е. Грабарь-Пассек смот­рела на него снисходительно. «Вы не думайте, я много преподавала на рабфаках, знаю эту породу из низов, они хорошо рвались к науке. Ну, а потом, конечно, каждый делал свою жизнь по-своему».

Самый громкий из рапповцев, Ермилов, демагог всех литературных режимов, тоже кончал век в ИМЛИ. Я его не видел, а только слышал: общеинститутские собрания были многолюдны, не вместившиеся в зал слушали из-за дверей, с широкой балюстрады над мраморной лестницей. У Юрия Олеши в «Трех толстяках» был такой капитан Цереп, от голоса которого возникало ощущение выбитого зуба. Вот такой голос был у Ермилова. О чем он говорил, я не помню.

В этом же зале, в красном и черном, говорились гражданские слова над умершими, и с балюстрады было видно, как по лестнице сплывал в толпе гроб с Анисимовым. Лицо в гробу было похоже на кучу теста.

Здесь же выдвигали на большую премию воспоминания генерального секретаря товарища Брежнева: «Малая земля», «Возрождение», «Целина». Д Д Благой, ветеран иде­ологической пушкинистики — круглая голова в тюбетейке, розовая улыбка и незрячие глаза за очками — с ликующим звоном в голосе восклицал, что это классика историчес­кой прозы, достойная стоять рядом с «Капитанской дочкой» и «Тарасом Бульбой». За­чем он это делал? спрашивала потом Л. Я. Гинзбург. — Член-корреспондентом он уже был, а полным академиком все равно не стал бы. Значит, бескорыстно, по велению души.

(В молодости Благой писал стихи. В журнальную страницу с его стихотворением в рамочке из розочек была завернута греческая грамматика из библиотеки С. И. Соболев­ского, которую нам пришлось разбирать; а на обороте начиналась научно-фантасти­ческая повесть: «Ясным весенним утром 1951 г. от Кронштадта отплывал ледокол «Свя­той Георгий» под командой графа такого-то, направлявшийся исследовать Северный полюс…»)

Однажды дирекция захотела от нашего античного сектора какой-то срочной вне­очередной работы. Я с наслаждением сказал: «Никак нель^: не запланировано». Дирек­тор — почти просительно: «Ну, на энтузиазме — как в Возрождение». — «Возрождение было индивидуалистическое, а у нас труды коллективные». Лица окружающих стали непроницаемыми, а мне объяснили, что речь идет о «Возрождении» товарища Брежне­ва. «В таком случае прошу считать сказанное игрой слов». Это было уже при директоре Бердникове — том, который когда-то в 1949 был деканом в Ленинграде и делал там по­гром космополитов, а помощником его был Ф. Абрамов, потом — уважаемый писатель.

При директорах были заместители, ученые секретари, парторги. Заместителем был В. Р. Щербина («Ленин и русская литература»). Директора сменялись, а он сидел: бурый, деревянный, поскрипывающий, с бесцветными глазами, как будто пустивший корни в своем кресле. Почерк у него был похож на неровную кардиограмму. Мы спрашивали институтских машинисток, как они с такого почерка печатают, они сказали: «Наизусть»,

(А мне хочется помянуть его добром за то, что я слышал от него запомнившийся рассказ — в застолье, после защиты одного грузинского диссертанта. Ездил он по делам Союза писателей в Тбилиси к их начальнику Григорию Леонидзе. Кончили дела, пошли в ресторан, отдыхают. Подходит официант в соседней комнате пирует бригада рабо­чих, сдавших постройку, они узнали, что здесь поэт Леонидзе, и хотели бы его привет­ствовать. Пошли в соседнюю комнату. И там каждый из этих рабочих поднял тост за поэта Леонидзе, и каждый прочитал на память что-то из его стихов, и ни один не повто­рился. Но это уже не относится к Институту мировой литературы.)

Когда Щербина кончился, заместителем директоров стал П. Палиевский. На одной конференции в этом же зале он мне сказал: «Я всегда восхищаюсь, как четко вы форму­лируете все то, что для меня неприемлемо». Я ответил: «Моя специальность — быть ад­вокатом дьявола».

Здесь устраивались историко-литературные юбилеи. Каждый сектор подавал план на будущий год будут круглые даты со дня рождения и смерти таких-то писателей. Воль­тер и Руссо умерли в один год, их чествовали вместе. «Всю жизнь не могли терпеть друг друга, а у нас — рядом!» — сказал Аверинцев.

«Ну, у вас, античников, как всегда, никаких юбилеев?» — устало спросил, составляя план, секретарь западного отдела, старый циник Ф. С. Наркирьер с отстреленным паль­цем. «Есть! — вдруг вспомнил я. — Ровно 1900 лет назад репрессированы Нероном сразу Сенека, Петроний и Лукан». — «Репрессированы? — проницательно посмотрел он. — Знаете, дата какая-то некруглая: давайте подождем еще сто лет».

Юбилейные заседания были очень скучные, явка обязательна. На пушкинском юби­лее рядом тосковала Е. В. Ермилова — та, у которой в статьях даже Кузмин получался елейным и богоугодным. Когда в третий раз с кафедры процитировали: «На свете счас­тья нет, а есть покой и воля», она вздохнула: «А что же такое счастье, как не покой и юля?» Я подумал: «А ведь правда*…

Сучков

Считалось, что лучшим директором Института мировой литературы на нашей памяти был Б. Сучков: умный и незлой. Я тоже так думаю. Но моя приязнь к нему — скорее за одно-единственное слово, сказанное с неположенной для директора интонацией.

Он был сытый, важный, вальяжный, барственный. Когда-то начинал делать большую карьеру при ЦК, вызвал зависть, попал на каторгу, после возвращения был в редколле­гии «Знамени», а потом стал директором ИМЛИ. Говорил по-немецки, а это в Институте мировой литературы умел не каждый. Переводил на официальный язык Фейхтвангера, Манна и Кафку, и оказывалось: да, в их мыслях ничего опасного нет, их можно спокой­но печатать по-русски. А роман Достоевского «Бесы» нужно не замалчивать, а изучать, потому что это — предупреждение о китайской культурной революции. Тогда, в 1971, только такая логика и допускалась. Одна его сверстница сказала моей соседке по секто­ру: «Вы не думайте, пока наше поколение не вымрет, ничего хорошего в науке не будет».

К институтским ученым он относился с откровенным презрением. На расширенном заседании дирекции говорил: «Ну вот, пишете вы о революционных демократах, а кто из вас читал Бокля? поднимите руки!» Ни один маститый не поднял. Мне стало так стыд­но, что я поднял руку, — хоть и не имел на это права: я читал не Бокля, а Дрэпера.

Наш античный сектор готовил сборники «Памятники средневековой латинской литературы». До этого о такой поповской литературе вообще не полагалось говорить. В 1970 вышел первый том, в 1972 — второй. Мы, конечно, отбирали тексты самые свете-

кие и просветительские, но все равно в них на каждой странице были и Бог Отец, и Сын, и Дух Святой, все с большой буквы. Кто-то заметил и обратил на это внимание высокого начальства. Высоким начальством был вице-президент Академии Федосеев, имя его было нарицательным еще со сталинских времен.

Мне позвонили из института: в 10 часов явиться к директору. Я пришел, его еще нет, жду у него в кабинете. Размашисто входит Сучков; снимая пальто, вполоборота говорит «Ну, что, неприятности из-за вас?!» Я не успел поставить голос и спросил по-обыкно­венному просто: «От кого?*. И он, шагая от дверей к столу, так же по-разговорному про­сто ответил: «От Федосеева». А потом сел за директорский стол и начал говорить по-положенному официально и властно.

Вот эту человеческую интонацию одного только слова я и запомнил, потому что больше ни при каких обстоятельствах, никогда и ни от кого из начальства я таких не слышал.

Официальных разговоров было еще много. Весь сектор вызывали к директору, и он объяснял нам, какая была мракобесная средневековая культура. Мы говорили «понима­ем», но, видимо, недостаточно убежденно, и Сучков усиливал гиперболы. Когда он ска­зал, что в европейских монастырях процветало людоедство, я заволновался и раскрыл рот. Аверинцев, сидевший рядом, меня удержал. Потом он сказал мне: «Вы хотели выйти из роли».

Венцом события должно было быть осуждение работы на заседании Отделения ли­тературы и языка под председательством командующего филологией, академика М. Б. Храпченко. Я написал признание ошибок по всем требованиям этого жанра и прочи­тал его по бумажке. Бумажка у меня сохранилась «Сосредоточившись на историко-ли­тературных проблемах, мы упустили из виду ближние цели нашей науки в условиях современной идеологической борьбы вообще и антирелигиозной пропаганды в частно­сти. Показ и разбор памятников отодвинул на второй план их прямую оценку с точки зрения сегодняшнего дня. За выявлением гулшнистических тенденций в культуре сред­невековья утратилась критическая характеристика средневекового религиозного обскурантизма в целом, крайне актуальная в современной идеологической обстанов­ке. Ошибки такого рода привели к объективизму, к потере идейно-политического при­цела, к идеологической близорукости в работе. Предложенный в книге подбор текстов (одну пятую часть которого составляют тексты с религиозной тематикой) может бытьложно понят массовым читателем. Руководящие высказывания Маркса и Энгель­са о средневековье и средневековой культуре не использованы в должной мернг. Коллек­тив античного сектора признает указанные критикой ошибки «Памятников сред­невековой латинской литературы* и примет меры к тану, чтобы полностью изжить их в дальнейшей работе*.

После такого отчета обсуждение на Отделении стало вялым. Взбодрить его попро­бовал Р. А. Будагов, академик по романской филологии (когда-то элегантно читавший нам, первокурсникам, введение в языкознание по товарищу Сталину). Какой у него был интерес, я не знаю. Вот тут Сучков взметнулся громыхающим голосом: «Мы признаем свои ошибки, но мы не допустим, чтобы ошибки идеологические выдавались за поли­тические. Книга прошла советскую цензуру и была признана пригодной для издания; те, кто в этом сомневаются, слишком много на себя берут» итд. Конечно, он защищал собственную репутацию, но делал это не за наш счет и за то ему спасибо.

Третий том «Памятников средневековой латинской литературы» был уже готов к печати; его вернули на доработку под надежным надзором Самарина. Дорабатывали его трижды, всякий раз применительно к новым идеологическим веяниям. Один раз он даже попал в издательство, два месяца редактировался до идеального состояния и все-таки был возвращен: так, на всякий случай. Так он и не вышел за двадцать лет.

Через год после того заседания Аверинцев летел на конференцию в Венгрию: даль­ше тогда не пускали. В самолете ему случилось сидеть рядом с Храпченко. Храпченко посмотрел на него проницательно и сказал: «А ведь неискренно покаялся тогда Гаспа-ров! неискренно!»

Я почти уверен: причиной всему было то, что в •Памятниках латинской литерату­ры» слово •Бог» было напечатано с большой буквы. Это раздражало глаз Федосеева и других. Но теперь, кажется, наоборот, слово •Бог» полагается писать с большой буквы даже у Маяковского.

Так наказывают власти Неумеренные страсти.

П. Потемкин

Самарин

В институте умер очередной директор, наступило междуцарствие. Все имена возмож­ных кандидатов были какие-то слишком бледные. «А почему не Самарин?» — спросил меня мой знакомый историк «Он не член партии*. — •Странно, — задумчиво сказал мой собеседник — его нужно бы принять в партию honoris causa*.

Роман Михайлович Самарин заведовал в университете романо-германской кафед­рой, а в Институте мировой литературы зарубежным отделом. Круглый живот, круглая голова, круглые очки, гладкие волосы. Круглые движения и круглые слова. Западную литературу нам, античникам, изучать было необязательно, но на Самарина мы ходили: читал он красиво. «И вот, Боэций с друзьями, сидя в саду, обсуждал диалоги Платона, а из-за ограды виллы слышались песни проходивших солдат на непонятном готском язы­ке. Последний римлянин старался их не замечать; но за ними было будущее». О Боэции в это время мало кто знал даже понаслышке. Но писал Самарин очень мало и очень блек­ло. Он был карьерист, но осторожнее многих: помнил, что слова — серебро, а молча­ние — золото. Оттого он был и не в партии: чтобы не рисковать.

Он много знал не только о Боэции. В наш античный сектор хотел поступить Г. С. Кнабе — античник, он служил на кафедре немецкого языка во ВГИКе. Самарин это­го не хотел. Мы думали, что по антисемитству. (Кнабе евреем не был, но это неважно.) Оказалось, нет. М. Е. Грабарь-Пассек пришла с ним к Самарину, я был при них как секре­тарь сектора. Сели за тесный стол, и Самарин спросил: «Ну-с, так что с вами было тако­го-то июня 1944 года?» Выяснилось, что в этот день Кнабе поссорился с воксовским на­чальством и взял назад уже поданное заявление в партию. Дальнейший разговор был уже ненужным.

В самаринском отделе работал тогда еще молодой Г. Гачев; его отец только что был посмертно реабилитирован. Гачев писал о различном образе космоса в различных на­циональных сознаниях. •Как будто взбесившаяся газета заговорила языком Андрея Бе­лого!» — тоскливо говорил А. Но Самарин не любил Гачева за что-то другое. Обсужда­лась его работа •Индийский космос глазами древних греков»: если ее не утвердят, то его уволят. Позвали меня как античника, спросили первым. Я сказал: по-видимому, хорошо и утверждения заслуживает, но, конечно, я не специалист итд Самарин стал направлять дальнейшие прения: •Видите, так как античник не считает себя специалистом, то будем осторожны…» Когда он повторил это в третий раз, я сказал: «Еще раз; считаю, что заслу­живает утверждения». Работу утвердили, но Гачева все равно уволили. В нашем антич­ном секторе не было тогда заведующего, я больше года числился исполняющим обя­занности. Мне сказали: •Директор давно хочет сделать вас заведующим, но Самарин против: он не прощает вам того гачевского заседания». Я не поверил. Но, видимо, это было так когда меня, наконец, объявили заведующим, Самарин вызвал меня, встал из-за стола и зычно спросил: «Ну, как, будем дисциплинированными?» Я сделал соответствен­ное лицо и ответил: «Так точно!»

Он был родом из Харькова. В начале 1920-х гг. там был хороший культурный центр, оттуда вышел А. И. Белецкий, друг моего шефа Ф. А. Петровского: украинский академик, мемориальный бюст у подъезда. Лет через десять после самаринской смерти я познако­мился в писательском доме со старой, доброй и умной переводчицей А. Андрее (письма Флобера и пр.). Она тоже была из Харькова, хорошо знала отца Самарина — гимнаэи-

ческий, а потом школьный учитель, это он сделал людьми всех, кто вышел из Харькова. О сыне она говорить избегала. Однажды она упомянула Белецкого. Я ничего не сказал, но она перебила себя: «Вы, верно, слышали, будто Роман Мих. — незаконный сын Бе­лецкого? Нет: этот слух пустил сам Ром. Мих. уже после войны — потому что старый Самарин в 1942 не успел эвакуироваться, оставался в Харькове при немцах, и Р. М. боял­ся, что ему, сыну, это испортит карьеру. А Белецкий появился в самаринском доме, когда Роману было уже лет четырнадцать». После этого я стараюсь о Самарине не вспоминать.

Соболевский

Античным сектором в институте заведовал Сергей Иванович Соболевский. Когда я по­ступил под его начальство, ему шел девяносто второй год Когда он умер, ему шел девя­носто девятый. Было два самых старых античника: историк Виппер и филолог Соболев­ский. Молодые с непристойным интересом спорили, который из них доживет до ста лет. Виппер умер раньше, не дожив до девяноста восьми. Виппер был хороший ученый, я люблю его старый кури: греческой истории. Зато Соболевский знал греческий язык лучше всех в России, а может быть, и не только в России.

Он уже не выходил из дома, сектор собирался у него в квартире. Стол был черный, вроде кухонного, и покрыт газетами. Стены комнаты — как будто закопченные: ремон­та здесь не было с дореволюционных времен. У Соболевского было разрешение от Мос­совета не делать ремонта — потому что от перекладки книг с его полок может потерять равновесие и разрушиться весь четырехэтажный дом в Кисловском переулке.

Над столом с высочайшего потолка на проводе свисала лампочка в казенном жестя­ном раструбе. Соболевский говорил: «А я помню, как появились первые керосиновые лампы. Тогда еще на небе была большая комета, и все говорили, что это к войне. И прав­да, началась франко-прусская война».

Чехов для него был писатель непонятный. «Почему у него архиерей умирает, не до­жив до Пасхи? жалко ведь!» «Анна Каренина» была чем-то вроде текущей литературы, о которой еще рано судить. Вот Сергей Тимофеевич Аксаков — это классик.

Он был медленный, мягкий, как мешок, с близорукими светлыми глазками; рука при пожатии — как ватная. Почерк тоже медленный, мелкий и правильный, как в прописях. Подпись — с двумя инициалами и до последней буквы с точкой на конце: « С И. Соболев­ский». Иначе — невежливо. Семидесятилетний Ф. А Петровский расписывался быстрым иероглифом, похожим на бантик с фитой в середине, но что с него взять — молодой.

«Никогда не начинайте писем «уважаемый такой-то», только «многоуважаемый». Это дворнику я могу сказать: уважаемый».

Античных авторов он читал, чтобы знать древние языки, а древние языки знал, что­бы читать античных авторов. Когда нужен был комментарий о чем-то кроме языка, он писал в примечании к Аристофану: «Удод — такая птица». О переходе Александра Маке­донского через снежные горы: «Нам это странно, потому что мы привыкли представ­лять себе Индию жаркой страной; но в горах, наверное, и в Индии бывает снег». О «Гер­мании* Тацита: «Одни ученые считают, что Тацит написал «Германию», чтобы предуп­редить римлян, какие опасные враги есть на севере; другие — что он хотел показать им образец нравственной жизни; но, скорее всего, он написал ее просто потому, что ему захотелось». Две последние фразы — из «Истории римской литературы», которую мне дали редактирювать, когда я поступил в античный сектор; я указал на них Ф. А Петровс­кому, он позволил их вычеркнуть.

«Вот Соломон Яковлевич Лурье пишет Евангелие похоже на речь Гая Гракха — «у птиц гнезды, у зверей норы, а человеку нет приюта». Ну и что? случайное совпадение. Если Евангелие на что и похоже, то на Меморабилии Ксенофонта». И правда.

Из античных авторов он выписывал фразы на грамматические правила, из фраз со­ставлял свои учебники греческого и латинского языка — один многотомный, два одно­томных. Фразы выписывались безукоризненным почерком на клочках: на оборотах

рукописей, изнанках конвертов, аптечных рецептах, конфетных обертках. Клочки хра­нились в коробках из-под печенья, из-под ботинок, из-под утюга, — умятые, как струж­ки. Он был скуп.

«Какая сложная вещь язык, какие тонкие правила, а кто выдумал? Мужики греческие и латинские!*

Библиотеку свою, от которой мог разрушиться дом, он завещал Академии наук У Академии она заняла три сырых подвала с тесными полками. Составлять ее каталог вчет­вером, по два дня в неделю, пришлось два года. Среди полных собраний Платона юти­лись пачки опереточных либретто 1900 г. — оказывается, был любителем. В книгах по­падались листки с русскими фразами для латинского перевода. Один я запомнил. «Не­давно в нашем городе была революция. Люди на улицах убивали друг друга оружием. Мы сидели по домам и боялись выходить, чтобы нас не убили».

«Преподавательское дело очень нелегкое. Какая у тебя ни беда, а ты изволь быть спо­койным и умным».

Там была мелко исписанная тетрадка, начинавшаяся: «Аа — река в Лифляндии… Абак. Аббат…» Нам рассказывали: когда-то к нему пришел неизвестный человек и сказал: я хочу издать энциклопедию, напишите мне статьи по древности, я заплачу. — «А кто будет писать другие разделы?» — Я еще не нашел авторов. — «Давайте я напишу вам все разде­лы, а вы платите». Так и договорились: Соболевский писал, пока заказчик платил, кажет­ся, до слова «азалия».

Когда ему исполнилось девяносто пять, университет подарил ему огромную голову Зевса Отриколийского. «И зачем? Лучше бы уж Сократа*. За здоровье его чокались ви­ноградным соком. От Академии пришел с поздравлением сам Виноградов, круглый под­бородок он жил в соседнем доме. Оказалось, кроме славянской филологии в духовной академии Виноградов слушал и античность у старого Зелинского на семинарах-privatissima и помнил, как Зелинский брызгал слезами оттого, что не мог найти слов объяснить, почему так прекрасна строка Горация. С Соболевским они говорили о том, что фамилию Суворов, вероятно, нужно произносить Суворов, Souwaroff: «сувор», мел­кий вор, как «сукровица», жидкая кровь.

«А Сергей Михайлович Соловьев мне так и не смог сдать экзамен по греческому язы­ку». Это тот Соловьев, поэт, который дружил с Белым, писал образцово-античные сти­хотворения и умирал в мании преследования: врач говорил «посмотрите мне в глаза — разве мы хотим вам дурного?», а он отвечал: «Мне больно смотреть в глаза».

Работал Соболевский по ночам под той самой лампой с казенным жестяным абажу­ром. В предисловии к переводу Эпикура он писал: «К сожалению, я не мог воспользо­ваться комментированным изданием Гассенди 1649 г…. В Москве он есть только в Ле­нинской библиотеке, для занятия дома оттуда книг не выдают, а заниматься переводом мне приходилось главным образом в вечерние и ночные часы, имея под рукой все мои книги… Впрочем, я утешаю себя той мыслью, что Гассенди был плохой эллинист…» итд

В институте полагалось каждому составлять планы работы на пятилетку вперед Со­болевский говорил: «А я, вероятно, помру». Когда он слег и не мог больше работать, то хотел подать в отставку, чтобы не получать зарплату ни за что. Петровский успокаивал его. «У вас, С. И., наработано на несколько пятилеток вперед*.

Он жил неженатым. Уверяли, будто он собирался жениться, но невеста перед свадь­бой сказала: «Надели бы вы, С. И., чистую рубашку», а он ответил: «Я, Машенька, меняю рубашки не по вторникам, а по четвергам», и свадьба разладилась. Ухаживала за ним экономка, старенькая и чистенькая. Мы ее почти не видели. Лет за десять до смерти он на ней женился, чтобы она за свои заботы получила наследство. Когда он умер, она по­просила сотрудников сектора взять на память по ручке с пером из его запасов: он лю­бил писчие принадлежности. Мне досталась стеклянная, витая жгутом, с узким перыш­ком. Я ее потерял.

«Я ко всему, что будете вспоминать, мысленно прибавляй­те: «а надо было б выть**. — М. Л. Б.

Приняться за дело было нетрудно; но выполнить его с более соответственным успехом казалось зело задач-ливо и едва возможно даже при основательном знании немецкого языка и русской народности… надобно было перебрать весь запас наших областных речений, обще­народных поговорок и т. п. и при том, для большей вы­держки знаменательности оригинала, надо было со­браться со всем сказочным духом русского мудрословия, главное — обеспечить себя терпением… А если встреча­ется в иных местах особенная изворотливость ривма, либо сплошное созвучие слов, то это случилось не без умысла — отступление допустительное и искупляет-ся само по себе вольностию перевода… Читатель сам в этом случае решит, насколько я преуспел. Всякое бла-гоосуждение благонамеренной критики будет принято мною к надлежащему доразумению и сведению.

Предисловие к «Фаусту».

Лай Ремизов: «В России кошачий мех — печелазый, а собачий — лаялый» (Кодр., 220).

Лесть Бартенев говорил: «Я не льстец, я льстивец» (Восп. Б. Садов­ского).

Лабиринт (Сыну-школьнику:) Да: алгебра страшна, как лабиринт, ходить по лабиринту — научиться можно, и даже интересно, но ведь чем лучше этому научишься, тем быстрее попадешь к Мино­тавру. XIX век на том и пострадал: он думал, что научиться хо­дить по лабиринту — это уже и значит победить Минотавра.

Ленинград — «партийная кличка ставшего безымянным города» (В. Вей-дле). Когда современные ленинградцы оскорбляются, если их называют иначе, чем петербуржцами, я говорю: имя петер­буржца еще заслужить нужно! «Не пишите в адресе «Санкт-Петербург» это так и дышит канцелярией!» — говорил мне В. X. В самом деле: попробуйте, вообразите роман Белого * Са н кт- П етербург»!

Лекции «Два часа в неделю читать кое-что по тетрадке, списанной с печатной книги» (Греч, Черн. ж., I, 12 — это источник фразы Толстого в «Воскресении»).

Логика «Как атеист смеет комментировать Достоевского?» — мысль И. Золотусского в ЛГ, 17.06.92. А как нам комментировать Эс­хила?

Логика У Блока Смерть говорит «Я отворю. Пускай немного Еще по­мучается он», хотя по смыслу, кажется, надо бы: «Я подожду. Пускай…» итд.

Логика «Парфянский народ весьма лживым почитался для того, что, по свидетельству Геродотову, учреждены были у них жесто­чайшие законы против лжецов» (Кантемир, 496).

Ложе «Ложепеременное спанье», переводил Лесков слово «адюль­тер».

«Люди в Б. Лившица — их синтаксис весь уже был в некрасовской вы­пейзаже* веске «Медную и лудят».

Любовь и Она любила только розы, смерть А я любил — левкой.

Она любила шум и грозы, А я любил — покой.

Мы разошлись. Она увяла От вздохов и — от слез.

Меня судьба уж та-ак ломала — Но — все япе — ре — нес.

П. В. Жадовский, брат своей сестры

Любовь Ключевский называл Бартенева посмертным любовником Екатерины II (ГМ, 1926, 3, 180).

Любовь Люблю старшего племянника за то, что умен, а младшего за то, что глуп (Вяз. в ЛП, 24).

Любовь «Когда кто влюблен, он вреден и надоедлив, когда же прой­дет его влюбленность, он становится вероломен». — Платон, «Федр», 240d. — Любовь — это когда мучишь ближнего не случайно, а сосредоточенно.

Любовь Великую любовь Пушкина каждый сочинял по своему вкусу: Щеголев — Раевскую, Брюсов — Ризнич, Цявловские — Во­ронцову, Ахматова — Собаньскую, Тынянов — Карамзину. Психоанализ Пушкина — дело сомнительное, но психоана­лиз пушкиноведения — вполне реальное.

Любовь Шершеневич о Есенине: деревня его раздражала, а он боялся ее разлюбить.

Лыко Не всяко лыко в строку, не всякий лопот в слово (пословица). Анаграмма: ключевое слово «лапоть» не названо, а подсказано.

Литературо­ «Если вы занимаетесь одним автором, то это история лите­ведение ратуры, а если двумя, то это теория?» — спросила Н. Брагин­

ская.

Литературовед не может быть писателем и вместо этого реконструирует исследуемого писателя. Но, сказав А, нужно сказать Б (впро­чем, см. А): чтобы он не хотел быть читателем и вместо этого тоже реконструировал читателя. А это ему дается гораздо хуже: ему очень хочется, вопреки логике, остаться читателем, хотя бы и незаконным.

Литературовед

Личность как точка

пересечения

Был тезис В. В. Федорова: «Изучение произведения осуществ­ляет процесс собирания литературоведа в личность». Можно ли сказать, что процесс измерения силы тока собирает ам­перметр в личность? Я вспомнил взбесившиеся фортепьяны Дидро.

Сюжет И. О. Живут шесть мужчин: семьянин, патриот, блон­дин, химик, спортсмен и мерзавец; и шесть женщин с такими же характеристиками. Все друг с другом связаны: супруги, лю­бовники, приятели, сотрудники. Отношения запутываются, семьянин ревнует жену к спортсмену, по наущению мерзав­ца добывает у химика отраву и губит соперника. Начинается следствие, и скоро обнаруживается, что все шестеро были одним и тем же лицом. Больше того: не исключена возмож­ность, что и следователь то же самое лицо. Но что же, стало быть, произошло? самоубийство? или все-таки нет? Не разоб­рался.

Личность как дефект в течении безличной истории — ср. «эстетика изу­чает дыры, мешающие летать воздушным шарам» (БП). «Не надо бояться потери личности — т. е. потери неумения или неспособности что-то сделать» (А Жид, 1,454).

Личность Начало ненаписанной книги о римских поэтах: «Все эти сти­хи были бы написаны на тех же силовых линиях и без этих поэтов, но явление этих поэтов стягивало эти линии в такие-то пучки, и натяжение это было болезненно и для нитей и для скрепок — эта боль и составляет предмет нашего даль­нейшего рассмотрения» итд

Сон А Она несет на голове стекла, они режут ей голову и руки, в зеркале на лице видны раны и струйки крови, как от тернового венца. Она берет полотенце, и они стираются, но вместе с лицом: полотенце — как нерукотворный лик, а в зер­кале — безлицая голова, как яйцо.

Любовь Солдат после Аппоматокса сказал: «Будь я проклят, если по­люблю еще какую-нибудь страну».

Любовь Нельзя возлюбить другого, как себя, но можно невзлюбить себя, как другого.

Любовь Я разбирал перед американскими аспирантами «Антония» Брюсова: «страсть» — понятие родовое, «любовь» — видовое, происходит семантическое сужение итд Меня переспроси­ли, не наоборот ли. Я удивился. Потом мне объяснили: для них love общий случай приятного занятия love-making, a passion — это досадное отягчающее частное обстоятельство, от ко­торого нужно как можно скорее избавиться.

«Любовь — это не тогда, когда люди смотрят друг на друга, а когда они смотрят на одно и то же» («в телевизор», добавляют циники). Может быть, мне оттого легче говорить с людьми, что я смот­рю не на них, а на их предметы; и оттого тяжелее, что эти предметы мне безразличны.

Лень Не результат главное, а полнота приложения сил. — А как ее угадать? — По угрызениям: это недовольство своей ленью маскируется в недовольство результатом.

Лесть «Лонгфелло — самый американский поэт, и чтение его по­могает нам понять себя, как это ни мало льстит нашему са­молюбию» («Лит. история Америки»),

Ложь «Если для тебя все вокруг — враздроб и единично, то понят­но, почему ты не чувствуешь, когда тебе лгут у единичного всегда может найтись своя правда». (А мне и неинтересно знать, врет человек или не врет, мне интересно знать, что на самом деле, а этого ни один отдельный человек все равно не знает.) Зато, кажется, я никогда и не верю тому, что мне гово­рят, а откладываю для проверки. Разочаровываться приходит­ся редко — только в самом себе.

«Поэт — шпион Господень», прочитала я у Роберта Браунинга, маленькая, едва понимая язык. После оказалось, что там было написано совсем не то. Что ж: пусть считается, что это сказала я.

Кл. Лемминг

Бог, создавший мир с человеческой свободной волей, был мазохистом. — «И садистом», — добавил И. О. — «Это он иг­рает нами сам с собою в кошки-мышки», — сказал третий.

А В. Михайлов говорил: изобретение этого понятия ввело филологию в соблазн судить о книгах, которых она не чита­ла, и тогда-то филология перестала быть собой..

Маркс НН преподавала латынь в группе, где были студенты Брежнев и Хрущева; одна из начальниц остановила ее в коридоре и

Мазохизм

Мировая литература

сказала: «Вы не думайте, это чистая случайность, не делайте никаких выводов*. А на психологическом факультете, когда училась моя дочь, на одном курсе были студент Маркс и сту­дентка Энгельс. «И их не поженили?» — спросил сын. — Нет. — «А вдруг у них родился бы маленький Ленин…»

Митирогноэия Muttersprache — называл Пастернак русский мат. В шествии 18 октября 1905 г. даже извозчики не ругались, хотя ругань есть «красивый лиризм ремесла», писал В. Иванов в письме Брюсову.

Матерный Приемлю дерзновение всеподданнейше просить подвергнуть меня высокоматерному в. и. в. милосердию (Зап. Чичагова, РСт 52, 1886, 27).

Матизмы Говорят, было заседание — давно-давно! — и кто-то смело ска­зал: «…как интересна для исследования матерная лексика». Вдруг послышался голос (чей?): «А что интересного? 17 кор­ней, остальные производные!» — и наступила мертвая тиши­на, только было слышно, как шуршали мозги, подсчитывая знакомое. Будто бы до 17 так никто и не досчитал, а спро­сить — стеснялись невежества: так тогда и осталось это неиз­вестным. А теперь-то! — Упражнения Давида Самойлова: «За­мените одно неприличное слово двумя приличными. Заме­ните все приличные слова одним неприличным».

Матизмы В немецко-русском купеческом разговорнике Марпергера 1723 русские фразы непременно включали несколько слов непристойной брани, в переводе опускаемых (РСт 1896, 5, 441). Наивный издатель пишет, что это какой-то шутник под­смеялся, диктуя немцу, итд.

Маневр Бухарцы перед боем падали и болтали ногами в воздухе, уви­дев, что так делали штурмующие русские после брода (чтобы вытекла вода из сапог): РСт 57 (1888), 621. См. ВЗАИМОВЛИ­ЯНИЕ КУЛЬТУРНОЕ.

Манускрипт Александр II не читает печатного: книги и статьи по его ин­тересу переписывают ему канцелярским рондо. (Тургенев у Гонкуров, 21 нояб. 1875).

Мнение «Многие признаны злонамеренными единственно потому, что им не было известно: какое мнение угодно высшему на­чальству?» (К. Прутков, Проект).

Мнение Гримм говорил о франкфуртском парламенте: когда сойдут­ся три профессора, то неминуемо явятся четыре мнения.

Мнимые Словарь Морье: «метонимия ‘благородной крови’ = ‘от благо-образы родных предков’ объясняется тем, что формула крови насле­

дуется». Но сложилась эта метонимия тогда, когда ни о какой формуле крови не знали. Когда мы читаем у Пастернака про Кавказ «он правильно, как автомат, вздымал, как залпы пере­стрелки, злорадство ледяных громад», то нам нужно усилие, чтобы не представлять себе автомат Калашникова, потому что стреляющих автоматов в 1930 г. не было. (У Жуковского «При­шла судьба, свирепый истребитель», кажется, воспринимает­ся легче — почему?) А когда мы читаем про героев Пушкина или Расина, то нам лень делать усилие, чтобы не вкладывать в них наш собственный душевный опыт, и т. д. Маршак пере­водил Шекспира: «Как, маятник остановив рукою…», хотя часы с маятником были изобретены только Гюйгенсом, и Мандель­штам: «О семицветный мир лживых явлений!» — хотя Петрар­ка не знал Ньютона.

Сон о Блоке. Мы с товарищем пришли к нему взять книг почитать. На лестнич­ной площадке, ярко освещенной, стояла большая ломаная журнальная полка. Мы вытащили комплект «Вестника друзей Козьмы Пруткова»; серию в серых облож­ках с первым изданием «Двенадцати» (идут серые Двенадцать, а на первом пла­не сидит, свесив ноги, мерзкий Пан вроде сатириконовского); сборник рассказов под инициалами Н. Щ. Б. О. Ф,- книгу с надорванным титулом «Новый роман писа­теля-извозчика Н. Тимковского» и еще что-то. Несем Блоку для разрешения Он молодой, в сером стройном костюме, на Тимковском указывает нам дату: 1923, говорит: «какие широкие стали поля делать». Идет записывать выданное в тет­радь, комната забита книгами с французскими старыми корешками. «А вы знае­те, что мне одна дама подарила за глоток воды из стакана?» — я, не видя,угады-ваю: Вольтер, История Петра Великого. Да; по-французски или по-русски? — все равно. Выходим, я вспоминаю стихи Борхеса,- «Среди этих книг есть, которые я уже не прочту; От меня уходят время, пространство и Борхес*. Думаю: нужно успеть вот так же раздать и свои книги; любит ли НН. Эпиктета? А на лест­ничной площадке мать и тетка Блока снаряжают двух белых кур в подарок ре­бятам: нужно только привязать к спинам ярлычки: «дляребят Нарвской заста­вы*, а там куры сами добегут

Мертвые души Цензоры-азиатцы говорили: нельзя, теперь все начнут скупать мертвые души. Цензоры-европейцы говорили: нельзя, два с полтиной за душу — унижает человеческое достоинство, что подумают о нас иностранцы? (Гоголь- Плетневу, 7 янв. 1842).

Мистика «Что значит мистик? Немножко мистики, и человеку уже по­легче жить на свете!» — отвечает Сема-переплетчик Янкелю-музыканту в пародии на пьесы О. Дымова.

Мария Марию-Терезию звали Мария-Терезия-Вальпургия. А дочерей ее, сестер Иосифа (11)-Бенедикта-Августа — Мария-Анна-Жо­зефина-Антуанетта-Иоанна, Мария-Христина-Иоанна-Жо-

зефина-Антуанетта саксонская, Мария-Каролина-Луиза-Иоанна неаполитанская, Мария-Амелия-Жозефина пармская, Мария-Елизавета и Мария-Антуанетта французская.

Мария Панин велел Топильскому составить экстракты из житий всех Марий и после этого даже по имениям запретил крестить во имя непотребных (Восп. К. Головина, 138).

Мария «В микроколлективе двух близнецов одна больше рисует, дру­гая больше шьет, естественное распределение функций, не были ли Марфа и Мария близнецами?» (К. А. Славская).

Модель С Л. Флейшманом: может быть, Пастернак моделировал на­чало своего творчества от падения с лошади — по автобиог­рафии Бальмонта? — Нет, не хотелось бы. — Решили, что ско­рее оба опирались на общий архетипический источник — скажем, о слепоте и прозрении Тиресия.

Молодые

М едиевалы юсть

Методология

переводчицы строем сидели вдоль стен с напряженной со­бранностью недокормленных хищников.

«Как известно, Византия ни в одном жанре не достигла пол­ной медиевальности, а только сделала первые шаги к ней» (С. Полякова о византийских сатирических диало1 ,ах). Я вспом­нил анекдот об исторической пьесе, где оппонент героя будто бы говорил: «Мы, люди средних веков…»

В отделе теории обсуждался «Оч. ист. рус. стиха». Отнесение таблиц с цифрами в приложение благосклонно расценено как мой методологический прогресс. Однако высказано по­желание: чтобы факты подтверждались теоретическими обобщениями. Именно так, а не наоборот.

«Мыслю — следовательно, сосуществую». См. НАУКА.

Мысль «Последние две фразы дописаны при редактировании, что­бы ярче выразить мысль, которой у автора не было» (Из ре­дакторского заключения о рукописи).

Мысль «Недозволенной мысли он не скажет, но дозволенную скажет непременно соблазнительным образом» (Лесков).

Мысль «Люди думают, как отцы их думали, а отцы — как деды, а де­ды — как прадеды, а прадеды, они совсем не думали» (Л. Тол­стой: по Н. Гусеву, 339).

И знает: за окном висит звезда, Ее отнять у города забыли.

А Ромм, РГАЛИ

Меню Царю Алексею Михайловичу с Натальей на свадьбу подавали лебединый папорок с шафранным взваром, ряб окрашивай под лимоны, и гусиный потрох. Для патриарха в пост четь хлебца, папошник сладкий, взвар с рысом, ягодами, перцем и шафраном, хрен-греночки, капусту топаную холодную, горо-шек-зобанец холодный, кашку тертую с маковым сочком, ку­бок романеи, кубок мальвазии, хлебец крупичатый, полосу арбузную, горшечек патоки с имбирем, горшечек мазули с имбирем и три шишки ядер (Терещенко, Быт рус. народа, из Нов. Д. Р. Вивл. VI, 320).

Местничество Багрицкий считался воеводой левого полка в той кампании, где Асеев считался воеводой большого, и сидел в обозе в той кампании, где воеводой большого числился Исаковский. Нуж­на регистрация, паспортизация традиций: отметка «б/т» — признак неблагонадежности. См. ТРАДИЦИЙ не рвать итд.

Моралите для сына, где в душе человека светлые силы борются с темны­ми, вытесняют их, и свет души уже мог бы слиться с светом божества, но привычка к борьбе в одиночку мешает, человек противится, и этой его заботе о личности радуется дьявол.

Meden agan В точном переводе комического героя Сельвинского: «Лучше недо- чем пере-».

Мера Вы не заблуждайтесь, в больших количествах я даже очень неприятен: знаю по долгому знакомству с собой.

Мир Сборник статей бывших верующих назывался «Как прекра­сен этот мир, посмотри»; я второпях прочитал «как прекра­сен этот мир, несмотря».

Мощи Были две династии сахарозаводчиков, Терещенко и Харито-ненко; Харитоненко благодетельствовал городу Сумы, за это его там похоронили на главной площади, как греческого ге­роя-хранителя, и поставили памятник работы Матвеева. Пос­ле революции памятник убрали, а над могилой Харитоненко поставили Ленина.

«Мы* пишет в воспоминаниях Ахматова, имея в виду то простран­ство, в середине которого — Я. «Мы и весь свет», говорили крот и мышь в сказке Андерсена.

Мы «Ну, вот уж мы, поляки, начинаем немножечко бить нас, ев­реев», — писал Ходасевич Садовскому в 1914. Будто бы В. Сте-нич на гражданской войне тоже говорил: «Вот как мы на нас ударим!..» А великий князь Константин Павлович в 1831: «Как мои поляки бьют наших русских!»

Мышь родила гору, и гора чувствует себя мышью.

Интеллигентский разговор. — Как вы себе представляете Пушкина, если бы он убил Дантеса, а не Дантес его? — Представляю по Вл Соловьеву, ничего лучше не могу придумать. — Ведь Дантес вряд ли хотел его убивать Почему он попал ему в жи­вот? Скверная мысль: может быть, целился в пах? — Исключено: ниже пояса не целились, дуэльный этикет не позволял. — А если бы попал? — Очень повредил бы своей репутации. — Совсем трудно стало представлять себе, что такое честь Сдержанность оскорбление от низшего не ощущается оскорблением. В комму­нальной квартире так прожить трудно. У Ахматовой было очень дворянское поведение. — Это она писала: для кого дуэль предрассудок, тот не должен зани­маться Пушкиным? — Да. — О себе она думала, что понимает дуэль, хотя в ее время дуэли были совсем не те. — Как Евг. Иванов писал Блоку по поводу секундан-тства, помните? «Помилуй, что ты затеял что, если, избави Боже, не Боря тебя убьет, а ты Борю, — как ты тогда ему в глаза смотреть будешь? и потом, мне неясны некоторые технические подробности, например: куда девать тргуп…» Вот это по Соловьеву».

«Отчего Пастернак обратился к Христу? — А отчего Ахматова стала ощу­щать себя дворянкой? Когда отступаешь, то уже не разбираешь, что принимать, а что нет. — Ахматова смолоду верующая. — Пастернак, вероятно, тоже: быто­вая религиозность, елки из «Живаго». —Нет, у Пастернака сложнее: была память о еврействе. —Ая думаю, просто оттого, что стихи перестали получаться — А почему перестали? — Он не мог отделаться от двух противоестественных же­ланий: хотел жить и хотел, чтобы мир имел смысл Второе даже противоесте­ственней. — Не смог отгородиться от среды: дача была фикцией, все равно ва­рился в общем писательском соку. — Ему навязывали репутацию лучшего советс­кого поэта, а он долго не решался ее отбросить, только в 1937-м».

«Когда он родился? Да, в 1890, удобно считать. 50 лет перед войной, 55 после войны («это он на собственный возраст примеривает», сказал потом Ф.), война осла­била гайки режима, мир опять затянул их. О том, как он отзывался на антисе­митские гонения и дело врачей, нет ни единого свидетельства, но в самый разгар их он писал «В больнице»: какое счастье умирать».

«Нелюблю позднего Пастернака (оказалось: никто из троих не любит). Исклю­чения есть: про птичку на суку, «Август», даже «Не спи, не спи, художник». Но вы слышали, как он их читает? Бессмысленно: я ручаюсь, что он не понимал напи­санного. — Ну, не понимать самого себя — это единственное неотъемлемое право поэта. — И сравните, как он живо читал фальстафовскую сцену из «Генриха IV» и сам смеялся — Он читал еемхатовским актерам и очень старался читать по-актерски — И потом, любоваться собою ему, вероятно, было совестно, а Шекс­пиром — нет».

«Я стал понимать Пастернака — лет в 16 — только на «Спекторском». — Я тоже, хотя к тому времени и не понимая, знал наизусть половину «Сестры — жизни». — «Значенье суета, и слово только шум». А вы? — Я, пожалуй, на «Темах и вариациях». — Четыре поэта, БП, ОМ, АА и МЦ — как носители четырех темпера­ментов: сангв., мел., флегм., хол Каждый может выбирать по вкусу. И равнодей­ствующая двух непременно пройдет через третьего. — А ваше предпочтение? — Цветаева и Мандельштам. — Несмотря на Ахматову? — Цветаева могла бы на­писать всю Ахматову, а Ахматова Цветаеву не могла бы Ахматова говорила:

«Кто я рядам с Мариной? телка!» — Ну, это была провокация —Да, конечно, опять дворянская сдержанность итд.»

«Вы слышали его ранние прелюды? Они построены на музыкальных клише. — Странно: поэтика клише — привилегия Мандельштама. — Нет: цитата и кли­ше — вещи разные. — Правда, в музыке он пошел не дальше Скрябина. Харджиев его за это осуждает. Но ведь Скрябин, Шенберг, Стравинский — это как раз и есть три пути музыкального модерна. — Он и в стихах пишет словами, как нотами, — по музыкальным правилам; а мыслью — по философским правилам. В ранних чер­новиках так и видишь переходы от конспектов к стихам. — Напишите об этом!» Собеседниками были И. Бродский, Л. Флейшман и я.

Наука

Наука

Национальность

Напряжен

Ностальгия

«Мыслю — следовательно, не существую» — подоснова Бара­тынского. И Нельдихена, у которого книжка называлась «Non cogito ergo sum». В первом издании учебника Попова и Шен-дяпина «Cogito ergo…* было на первой странице как идеаль­ный пример презенса; во втором цензура досмотрелась, и напечатано было «Sic Carthesius, at nos: Sumus ergo cogitamus».

Естественные науки существуют, чтобы человечество не по­гибло от голода, гуманитарные — чтобы не погибло от само­истребления. «Об одном прошу: выбирай профессию в бази­се, а не в надстройке», сказал отец моему ровеснику-десяти­класснику.

Немцам у А. Дурова особенно нравились свиньи, французам козел и собаки, испанцам кошки и крысы, итальянцам пету­хи (ИВ 51, 1893,447).

как струя, переливаемая из пустого в порожнее.

— от нее эпическое обилие подробностей. Гомер — носталь­гия по времени, «Пан Тадеуш» — по пространству, а «Цветы Польши» — по языку. (А «Улисс» по всему сразу?) «Онегин» был начат в Одессе и кончен в Болдине.

Наслаждение Риторика, упорядочив общее, позволила наслаждаться инди­видуальным, все равно как культура в XVII в., победив приро­ду, позволила наслаждаться горными и морскими пейзажа­ми итд (см. NATURGEFUHL).

Начальство Воздухом дышали потому, что начальство, снисходя к слабо­сти нашей, отпускало в атмосферу достаточное количество кислорода (Н. Любимов о Каткове, 183).

Наоборот «В службе не рассуждают, а только исполняют, а вне ее наобо­рот», — говорил генерал Плещеев в оправдание своих воль­ных речей на досуге (РСт 60, 1888,412).

Не За разделом стихов неопубликованных должен следовать раздел стихов ненаписанных. Кажется, осуществил это толь­ко А. Кондратов. (Ср. ненаписанный рассказ Дельвига.) Я ска­зал С. Аверинцеву: «Мое лучшее сочинение — это ненаписан­ная рецензия на мой ненаписанный сборник стихов, проду­манная, с цитатами и всем, что положено». Он заволновался: «М., ее непременно нужно написать!» — но я решил, что это ее только испортит.

Не Василевский-младший подписывался «He-Буква», Я. Перель-ман — «He-Дымов», критик А Архангельский мог бы подпи­сываться «Не-тот».

Не «Если бы вы знали, как трудно написать хорошую трагедию», говорил трагик «Зато знаю, как легко совсем не писать тра­гедий», говорил критик

Нет Личность определяется не тем, что в тебе есть, а тем, чего в тебе нет ты ее проявляешь, не делая того-то и того-то. Этому и учил Сократа демоний.

Не совсем Ренан говорил: люди идут на муку только за то, в чем не со­всем уверены.

Non leguntur Психолог Бромфенбреннер два года был в СССР, написал книгу «Два мира — два детства» и, чтобы ее перевели, слова написал хорошие, а в таблицах дал данные настоящие. Оп­равдалось: таблиц никто не читал.

Несомненно Ходасевич жаловался Гершензону на научное одиночество: «Гофман — очень уж пушкинист-налетчик; да Котляревский — ужасно видный мужчина, и все для него несомненно». (И. Су­рат).

Несомненно «Это несомненно, потому что недоказуемо», было сказано на Цветаевских чтениях в докладе «Цветаева и Достоевский» — в том, где говорилось: «внутренний свет М. Ц. можно увидеть через сезамы», «звено между ними Блок, но на этом не оста­навливаюсь, ибо это уведет за пределы не только темы» и «между ними есть и словесные совпадения, например: «мне совершенно все равно»».

Наука (ее границы). Я представил, что такое вещь в себе: меня что-то бьет, то под дых, то по затылку, а я могу только отмечать и рассчитывать ожидание ударов, чтобы съеживаться или укло­няться; а кто бьет, я все равно никогда не узнаю. Я умная ма­рионетка, я стараюсь, чтобы дерганья моих нитей не были неожиданны, и неважно, какой мировой порядок ими кукло-

Nomen — omen

Нрзбр

Принимал невроз

Нити

Нравственность

Нравственность

Наедине

Над

Наш

Nevermore

водит. Но очень уж много нитей, и все тянут в разные сто­роны.

русский перевод: бог шельму метит.

Мы сидели с Н. В. Котрелевым над каракулями М. М. Замятни-ной в записях лекций Вяч. Иванова о стихе и споткнулись об очередное «нрзбр». Я с удивлением сказал: «Тут очень ясно написано русское слово, означающее «задница»…* (он согла­сился) «…но мы его отложим до другого номера НЛО».

за символ веры.

Быть марионеткой и думать, откуда твои нити, внутренние и внешние, — лучше, чем делать вид, будто их нет.

— это чтобы знать, что такое хорошо и что такое плохо, и не задумываться, для кого хорошо и для кого плохо.

(ИЮП:) По черновикам видно: Пастернак ведет слово — Ман­дельштама ведет слово — Цветаева сочетает то и другое: про­заическими наметками указывает направление, но идет в этом направлении по-мандельштамовски, слушаясь слова. Черно­вики БП нравственней, чем черновики ОМ, потому что вре­менного себя он правит с точки зрения постоянного себя: много раз у него пробивается тема «больной весны», но он всегда ее вычеркивал.

О. Седаковой духовник сказал о ее стихах: «Это не всегда мож­но понять, нужно остаться с собой далеко наедине». «А я дав­но не могу так, получается только близко наедине, а это са­мое неприятное место — область угрызений совести и пр.».

«Она всегда думает над чем-нибудь, а не о чем-нибудь» (Лес­ков, «Смех и горе», 69).

«Нет у нас ни либералов, ни консерваторов, а есть одна дере­венская попадья, которая на вопрос, чего ты егозишь в Божьем доме, отвечает это не Божий дом, а наша с батюшкой церковь» (Лесков же).

На дверях у Сергеева-Ценского было написано: «Писатель Сергеев-Ценский не бывает дома никогда» (Восп. В. Смирен-ского, РГАЛИ).

Nevermore Стихотворение Мореаса под таким заглавием начиналось:

Le gaz pleure dans la brume, Le gaz pleure, tel un oeil…

а по-русски:

о

Плачет газ в ночном тумане, Плачет газ, как плачет глаз…

По всему опыту теории и практики перевода должно казать­ся, что русский текст — оригинальный, а французский — пе­реводной.

Когда в 1952 появилась статья «О романе В. Гроссмана…» Твар­довский сказал: «Если «о», то добра не жди».

О! — Стасюлевич предлагал формулировку: «о времена! о ндра-вы!» (V, 77). Ср. ЛИТЕРАТУРА.

Образ автора Лукреций написал страстную поэму во славу Эпикура и эпи­курейства. Эпикур и эпикурейство считали идеалом тихую неприметность и душевный покой. Видимо, Лукреция следу­ет представлять себе скромным и добропорядочным челове­ком, в уютном садике на мягком ложе неспешным пером на­брасывающим пламенные строки. Но почему-то никто этого не хочет. А НН. отказывается верить в единственный досто­верный портрет Петрарки — кругленького, мешковатого и похожего на пингвина.

«мужчина! женщина!» почему-то слышится на улицах только в устах женщин: мужчины обходятся без них. Что, если отве­тить: «Женщина,…» — звучало бы это бранью?

Первая русская книга о ней называлась: «Незаменимая само­расправа» (Кони).

Утверждая лишь общеизвестное и пересказывая лишь обще­доступное.

бывает хуже разнобоя». — Д. С. Лихачев.

«Любезный почитатель!.. Пишите, я оботвечу все вопросы», — писал Северянин Шершеневичу.

Охота Ротшильда: с утра таскают по лесу оленью шкуру, а днем с собаками охотятся на запах без зверя (Гонкуры, 24 дек 1884). Вспомнил бы это Розанов!

Восп. Н. Петрова: в окт. 1917 в Смольном первое ощущение — идешь не по плитам, а как по листьям, по мягкому слою окур­ков и обрывков; второе — не найти комнату, потому что ни одного номера на дверях не видать вплотную за махорочным дымом.

Однофамильцы Музыку на стихи Маяковского писали композиторы В. Белый и В. Блок.

Обращение

Оборона необходимая

Общее

«Однобой

Обустроить

Обоняние

Осязание

Орфография Св.-Мирский в «Русской лирике» 1923 печатает петербургс­ких поэтов по старой орфографии, а московских по новой.

Орфография старая, в пер. Мея из Гюго: «Спросили они. как на быстрых челнах… — Гребите, — оке отвечали». При переводе на новую орфографию диалог обессмысливается; так, обессмыслен­ным, кажется, его и поют в романсе Рахманинова.

Опечатка машинистки в Диогене Лаэртском: вместо «стихи Гесиода» — «стихи Господа».

Определеныш «Не думайте, что я какой-то определеныш, что я знаю боль­ше, чем вы» (С. Дурылин; кажется, в письмах к В. Звягинцевой).

Американская аспирантка писала «Отношение кЛескову в современной русской культуре», читала «Молодую гвардию» и «Наш современник» и огорчалась, не на­ходя ничего разумного. Я сказал и не найдете. Лесков умудрился совместить не­совместимое: быть одновременно и моралистом и эстетом. Но моралистом он был не русского интеллигентского или православного образца, а протестантс­кого или толстовского. И эстетом был не барского, леонтьевского образца, а трудового, в герои брал не молельщиков, а богомазов, и орудие свое, русский язык, любил так, что Лев Толстой ему говорил: «слишком!» Таким сочетанием он и до­бился того, что оказался ни для кого не приемлем, и какая литературная партия ни хочет взять его в союзники, всякая вынуждена для этого обрубать ему три четверти собрания сочинений, а при такой операции трудно ожидать разумно­го. Нынче в моде соборность, ау него соборно только уничтожают чудаков-пра­ведников. Интеллигенции положено выяснять отношения с народом, а Лесков заявлял «я сам народ» и вместо проблемных романов писал случаи из жизни. В XV1U в., когда предромантики пошли по народную душу, им навстречу вышел Ро­берт Берне, сказал «а я сам народ» и стал им не диктовать, а досочинять народ­ные песни: «почему я не имею на это права?» Сопоставление это так меня поза­бавило, что дальше я уже не рассуждал.

Ономастика В Ленинграде была улица А. Прокофьева, к юбилею ее пере­именовали в улицу С. Есенина. (Так Хармс каждый день давал новое имя знакомой собаке, и гулявшая с нею домработница важно говорила знакомым: «Сегодня нас зовут Бранденбург-ский Концерт!»). А в Калинине есть улица Набережная Ирты­ша — узкая, кривая и сухая.

Ономастика Город Мышкин близ Углича выродился в населенный пункт Мышкино; группа энтузиастов устроила в городе мышиный музей — куклы и «все о мышах» — и спасла город (Слышано в «Мире культуры»).

Относительность Если бы у нас не было Лермонтова, мы восхищались бы Бе­недиктовым; и мы гнушались бы Лермонтовым, если бы у нас был NN, которого у нас не случилось (Ср. БЫ). «Конечно, по

сравнению с Гадячем или Конотопом Миргород может по­честься столицею; однако ежели кто видел Пирятин!..» («Днев­ник провинциала»).

Отношение Брюсов мотивировал изобретение одностишия: во многих больших стихотворениях хорош только один стих на фоне слабых — будем же записывать только эти строки, а фон убе­рем. Не получилось: на странице одностиший ощущаются хорошими только одно-два, а остальные уходят в фон. Важ­ным оказывается не стих, а соотношение между стихами: Gestalt, как когда курочек кормили на черно-серых и серо-белых подстилочках.

Охрана Общество охранки памятников старины.

«Охотнорядцы

Оценочность

Очень

Одиночество

Одиночество

с Проспекта Маркса», сказал Аверинцев.

в филологии — лишь следствие ограниченности нашего со­знания, которое неспособно вместить все и поэтому выделя­ет самое себе близкое. (Я еще больше полюбил С. Ав., когда он сказал: «Как жаль, что мы не можем любить всё — так, как этимологически должны фило-логи») Не надо возводить нашу слабость в добродетель.

Ф. А Петровский любил пример на избыточность гипербо­лы: «Я вас люблю* и «Я вас очень люблю» — что сильнее? — У кого был хлестаковский стиль, так это у Цветаевой: 40 ООО курьеров на каждой странице, особенно заметны в прозе («русские песни — все! — поют о винограде…»). Хорошо, что мне это пришло в голову после цветаевской конференции, а не до: разорвали бы. (Так и Ахматова говорила Чуковской: •Мы, пушкинисты, знаем, что «облаков гряда» встречается у Пушкина десятки раз», — это неверно, см. пушкинский сло­варь). Ср. Мирский о ее «пленном духе», А. Белом: «Хлестаков пополам с Иезекиилем». «Если бы Хлестаков задумал сопер­ничать с Паскалем, он писал бы именно так» (как Кельбе-рин) — В. Яновский, Поля Елис.

«Позиция Цветаевой — публичное одиночество: оставшись без публики, она не могла жить» (Саакянц, 489). «Воинствую­щее одиночество» Маяковского, читающего «Облако» в Куок-кале, вспоминала Л. Чуковская.

«Самомнение — спутник одиночества» (Плат, письмо 4,321с), любимая сентенция Плутарха.

Фалес. — Какие прелести! Я возъюнел… Вдруг усладительно оторопел… Я совершенство лепоты узрел!

Да!мир живучий порожден водой — Живет и движется лишь мокротой И истекает, что воды застой… Ты, Океан, источниче живой! <…> Когда бы о! не капало нам с крыш -Что был бы мир без Океана?.. шиш! Ты, Синий, все живишь и всех свежишь.

Эхо, целым хором. — Ты, сыне, все жидишь и всех смешишь.

•Фауст»

«ФАУСТ: полная немецкая трагедия Гете, вольнопереданная по-русски А Овчин­никовым. Рига, 1851» — первый русский перевод второй части «Фауста»; после­дние страницы, с витающими отцами церкви, из одних цензурных точек, — не такая уж забытая книга, но нимало не изученная. Я просил Р. Д. Тименчика пору­чить кому-нибудь из учеников поискать в рижских архивах сведения об Овчинни­кове, но неуспелось. В. М. Жирмунский посвятил Овчинникову несколько страниц, процитировал монолог Фалеса и кусок.маскарада и нашел в переводчике сходство с Велимиром Хлебниковым. Я бы сказал — скорее с Андреем Белым. Такого скопле­ния внутреннихрифм, как в конце следующего отрывка, больше в XIX веке не было ни у кого. И почти ручаюсь, что его читал А Пиотровский, переводя Аристофана.

Елена очухивается и приходит в себя. Форкиада. — Предстоишь опять в величии своем — ты, прелесть мира!

Повелительность во взорах: повелеть лишь поизволь! Елена. — Всё вышишкалися время — торопитесь,у кумира

Ставьте жертвенник скорее, как заказывал король! Форкиада. — Уж готово все — треножник, чаша, острая секира,

И окурка и обрызга есть для жертвы, хоть изволь… Елена. — Не сказал король что жертва… Форкиада — Льзя ль сказать? о, страхоты! Елена — Что тебе за страх? Форкиада. —Да как же? эта жертва — это ты! Елена. — Я? Форкиада. — И эте. Хороиды. — Мы? о, горе! Форкиада. — Ты падешь под топором. Елена. — Ужас! чуяло мне сердце. Форкиада. — Не спастися животом! Хороиды. — Ах! что с нами! Форкиада. — Благородна будет смерть ей; но сударок

Вас возьмут, на шею петлю, и развесят как гагарок По подкрыше, там, где выше…болтыхайтеся потом!

Елена и Троянки стоят пораженные до недвижности; умолкность что в подземелье.

Форкиада. — Что тени… что отерплые творенья Стоят’ трухнули разлучиться с днем, Который не обязан им ни в чем.

И люди все такие ж привиденья — Не распростятся с солнечным лучом, Пока их не приторнешь в подколенья. Ни вопля ради вас, ни заступленья Не будет! — верьте, решено на том! И так прощайтеся! а мы начнем Тотчас свое…

(шлепает в ладоши; около дверей ниотколь взялись маленькие кругленькие карапузики)

Эй, Катышки-Зломордки! К нам, к нам катитесь!расходитесь! есть Вреда вам здесь не-весть, да будьте вертки! Сперва постав для глав сыскав принесть, Там став треногий златорогий; в ноги Ему примкнуть в упор прибор — топор; Тогда нужда — вода: нам крови многий Смыть с рук и с ног припек; ковер на сор — Не месть, как есть — нанесть доброприлично Для мертви — жертвы личной безобычной, Язычной крали! — Чуть глава долой — Ее за чуп! и труп нести за мной.

А потом хороиды упрашивают Форкиаду пожалеть их;

— Ты премудрая сивилла, препочетная ты парка — Спрячь же ноженцы златые, спрячь и девиц папюби! За твою любовь попляшем так, что небу будет жарко: Уже плечики снуются, ножки хочут дыбъ-дыби…

Ах, смоги нам, пособи!..

Понаслушались — объяснил ямщик, погонявший лошадей: «Ой вы, Вольтеры мои!» (Вяз., 8, 190).

Бог послал бы нам второй потоп, когда бы увидел пользу от первого (Шамфор).

Кокошкин, переводчик «Мизантропа», служит при Мерзляко-ве восклицательным знаком, — говорил Воейков.

Структуралистам говорят мы можем-де изучать памятник формальным анализом, но не поймем его, не зная, кому он был поставлен. Да, не поймем. А как вы надеетесь узнать, кому он был поставлен? Вся практика постструктуралистов теряет смысл и даже интерес, будучи перенесена на древние и чу­жие культуры, которых мы непосредственно не ощущаем, а разве что перевыдумываем.

У С. Кржижановского: «Учитель, проповедовать ли мне смер­тность души или бессмертие?» — А вы тщеславны? — «Да». —

Польза

Препинание

Памятник

Паскаль

Проповедуйте бессмертие. — «?» — Если ошибетесь — не уз­наете; а если станете проповедовать смертность и, не дай бог, ошибетесь, — ведь это сознание вам всю вечность отравит.

Парнас Майков, потомственно беломраморный и возвышенно уют­ный. «А у Майкова Муза — высокопревосходительная», — го­ворил Фет (РМ 1917, 5—6, 115), написавший «Пятьдесят ле­бедей…»

Пламень «Жители юга, избалованные расточительною природою, бо­лее ленивы, но пламенны». «Немки кофею пьют мало и не крепкий, по причине пламенных воодушевлений к нежнос­тям» (Терещенко, Быт рус. народа, 154, 279).

Пастиш Я предложил студентам задать мне стихотворение для имп­ровизированного анализа, предложили Рубцова: «В горнице моей светло…». Пришлось отказаться: такие простые стихи были труднее для разбора, чем даже фетовская «Хандра». Руб­цов копировал стиль стихов «Родника» и «Нивы» за 1900 г., и копировал так безукоризненно, что это придавало им идеаль­ную законченность: перенеси на страницу старой «России» — не выделится ни знаком. Собрание сочинений Жуковского состоит из переводов из европейских поэтов, собрание Руб­цова — из переводов из русских поэтов.

Перевод Переводчики — скоросшиватели времени. Был международ­ный круглый стол переводчиков (ИЛ, 1979,4): все жаловались на авторов, знающих язык переводчика и тем сковывающих его свободу. Как будто заговор авторов против мировой куль­туры. Впрочем, М. Тейф говорил —см. СВОБОДА.

Перевод «Я попробовал заставить Шекспира работать на меня, но не вышло», сказал Пастернак И. Берлину. Пастернак в стихах этих лет искал неслыханной простоты, а привычную потребность в шероховатом стиле удовлетворял переводами, где на фоне обычной переводческой гладкости это было особенно ощу­тимо. Так и Ф. Сологуб в 1910-е раздваивался на инертные сти­хи-спустя-рукава и на футуристические переводы Рембо.

Перевод «Переводить так, как писал бы автор, если бы писал по-рус­ски». Когда писал? при Карамзине? при Решетникове? при нас? Да он вовсе бы не писал этого, если бы писал при нас! Задача перевода — не в том, чтобы дать по-русски то, чего не было по-русски, а в том, чтобы показать, почему этого и не могло быть по-русски.

Поэт «М. Шелер был на диете, но забыл роль философа и на банке­те ел, как поэт, через два месяца он умер». — Л. Шестов, разго­воры с Б. Фонданом.

Поэзия

Поэзия

Подлежащее

Подтекст

Подтекст

Подтекст

Подтекст

Подтекст

Подтекст

Потребности

по Щедрину: «Вольным пенкоснимателем может быть всякий, кто способен непредосудительным образом излагать смут­ность наполняющих его чувств».

Есенин с извозчиком: а кого из поэтов знаешь? «Пушкина». — А из живых? — «Мы только чугунных» (Мариенгоф).

В газете, к 10-летаю Чернобыля: «…к нам ко всем отношение — как к радиоактивной пыли: не замечают, не замечают, а по­том оказывается, что ты подлежишь захоронению».

…А неосознанный протест Во всем искал иной подтекст.

(ЛПарпара, ^Поступок; 1984, 17)

Я сказал Р. Тименчику, что «черное солнце» задолго до Нерва-ля и пр. было в 9-й сатире Горация, где от докучного собесед­ника у героя потемнело в глазах; он ответил: «Эти подтексты мы уже бросили собирать». Тем не менее вот еще один: «Чер­ное солнце (Рассказы бродяги)» Александра Вознесенского, М., 1913 Это тот Вознесенский (наст, фамилия Бродский), который после революции работал в кино; случайно встре­тив, его подозвал Маяковский: «Ну, Вознесенский, почитайте ваши стихи!» — «Зачем, Вл. Вл., вы ведь поэзию не любите?» — «Поэзию не люблю, а стихи люблю» (РГАЛИ).

Самый совершенный образец использования подтекста — анекдот о еврее, который сокращал текст телеграммы (или вывески) до нуля.

Вот и достигнут логический предел: Л. Ф. Кацис объявляет подтекстом «Неизвестного солдата» словарь Даля (De visu, 1994, 5).

5-ст. анапест «905 года» — не от застывшего стиха «Разрыва», как я думал раньше, а от романса С. Сафонова: «Это было дав­но… я не помню, когда это было… Пронеслись, как виденья, и канули в вечность года. Утомленное сердце о прошлом теперь позабыло» итд

«При Низами, чтобы стать поэтом, нужно было знать на па­мять 40 ООО строк классиков и 20 ООО строк современников». Оказывается, еще говорилось: знать наизусть 10 000 строк и забыть их. Чтобы они порождали подтекст.

От каждого по способностям, каждому по потребностям, — а если моя потребность — в том, чтобы мною восхищались за то, к чему я не имею способностей? Ср. профессию «читатель амфибрахиев» в «Сказке о тройке».

Потребительское к человеку у М. Цветаевой: зажечь им себя и выбросить спич-отношение ку.

Постмодернизм «Что такое постмодернизм?» — Продукция последних лет, в которой еще не успели разобраться. — «А постмодернисты говорят: они — новая культура, потому что раньше старое и новое противопоставлялось, а теперь они сосуществуют». — Это они выдают ущербность за достоинство: когда название начинается с «пост», это уже противопоставление. — «И что у них нет больше риторики». — Мысли без риторики так же неизложимы, как слова без грамматики: самая яркая индиви­дуальность не станет сочинять себе язык из небывалых слов. «Тогда, пожалуй, в их риторике есть даже свой атгицизм и азианизм…» итд.

Постмодернизм О. П.: «Фомичев говорит, что в новом академическом Пушкине непристойности все равно будут заменяться черточками — почему? — потому что очень уж много их наплыло в современ­ную литературу. Вот постмодернизм неведомо для себя: он воспринимает Пушкина на фоне Юза Алешковского».

Из писем помещицы Коробочки к Ф. А Петровскому. «Как печатать такие слова, как «ни фаллоса»? не набиратьли их латинскими буквами, а объяснять в приме­чаниях, вместе с Эос и гиатусом?»

Постмодернис- Конфуций бы сказал: вы ищете что-то за текстом («то, что сде-там лало возможным текст»), — а то, что в тексте, вы уже поняли?

Притча (В. Жаботинский, «Пятеро»). Был рыцарь с пружиною вместо сердца, совершал подвиги, спас короля, убил дракона, осво­бодил красавицу, обвенчался, прекрасная была пружина, а потом, в ранах и лаврах, приходит к тому часовщику: да не люблю я ни вдов, ни сирот, ни гроба Господня, ни прекрасной Вероники, это все твоя пружина, осточертело: вынь!» («Это он о самом себе», — сказал Омри Ронен: «писатель по призванию, а всю жизнь заставил себя заниматься политикой»!).

Первочтение — тренировка на забывание ненужного, перечтение — на воспоминание нужного. Самед Вургун говорил: предпочитаю вольные переводы точным, потому что точные нравятся, ког­да я читаю их в первый раз, и противны уже со второго» (СС, 3, 242).

«Joyce cannot be read — he can only be reread* (J. Frank, The widening gyre, 1963, 19).

Преподавание — это сочетание неприятного с бесполезным, говорила Л. Я. Гинзбург

Преподавание Отношение к нему погубило Галилея. В Падуе его охранила бы Венеция; но он так тяготился университетским препода­ванием, что принял приглашение в придворные ученые к тосканскому герцогу и там попался.

Псоглавцы (Е. Р.) «Монголы посылали разведчиков на север, безбородых чукчей приняли за сплошных женщин, а чтобы объяснить детей, предположили, что они от ездовых собак: сильный половой диморфизм, только и всего».

«Пораженец рода человеческого», называл Шпенглера Т. Манн.

Пол «Ахматова успела из дамы стать женщиной, а из женщины человеком», а Г. Иванов, этот манекенщик русской поэзии, все еще… (С. Парнок в «Шип.» 1, 1922, 173).

Правда «Я боюсь бога, когда лгу, и вас, когда говорю правду», сказал Ахнаф халифу Муавие.

Правда У Станиславского и Немировича «одно было общее: обоим никогда нельзя было до конца сказать правду» (Виленкин, 207. Ср. восп. Немировича: знаменитый разговор в Славянском базаре кончился репликами: «…нужно будет говорить правду в глаза». — Нет! — ? — Я не могу, когда мне говорят правду в глаза. «Никто другой этого бы не сказал вслух», замечает Не­мирович).

Прямота И. П. Архаров, встретя в старости друга юности: «Скажи мне, друг любезный, так ли я тебе гадок, как ты мне?» (Вяз., 8,364 о Гагарине). Подтекст горюхинского «да и вы, батюшка, как подурнели».

Право Я люблю русскую поэзию, но не чувствую за собой на нее права и предъявляю стиховедение как отмычку. Кто говорит «я имею право…», тот уже этого права не имеет.

Подгонка под — таков механизм функционирования культуры. Нам задано: ответ Шекспир, Рембрандт, Бах — великие художники; и нам пред­

ложено: извольте каждый обосновать, почему. Кто выполнит это подробнее и оригинальнее, тот и культурнее. Нужно быть Львом Толстым, чтобы сказать «да может быть, ваш Шекс­пир — плохой писатель!» (собственно, очень многие думают, что Шекспир — порядочная скука, но стесняются об этом го­ворить). И нужно быть полу-Толстым, чтобы внушить: «А ведь Вермеер — художник не хуже Рембрандта!» Почему «полу-»? Потому что открытия новых ценностей в прошлом, кажется, происходят чаще, чем закрытия старых. В античности уже не

осталось места, свободного от ценностей, и только такой полубог, как Виламовиц, мог мимоходом бросить «эта эпи­грамма плоха*. — Принятие готовой религии, это ведь тоже все равно как подгонка своего религиозного чувства под за­данный ответ.

Я защищал кандидатскую диссертацию в 1962 («Федр и Бабрий*; секретарь уче­ного совета упорно делал ударение «Бабрйй»). Получил две трети голосов в обрез: одним меньше, и не прошел бы («Вы везунчик», сказала потом Л. Вольперт). Это было по совести: вторая защищаемая диссертация было на тему «Труд в поэзии Маяковского», из провинции, и написанная так, как должны были писаться та­кие диссертации. Любому члену совета должно было быть ясно одно: если одна из этих двух диссертаций — наука, то другая — не наука. А дальше каждый делал выбор по своему искреннему разумению.

Почти «Почти гений» стало почти термином применительно к Анд­рею Белому.

Понимание Психиатр по подростковым самоубийствам говорила: труд­нее всего ей найти взаимопонимание с учителями, с мили­ционерами — легче.

Понимание

«Понятное

Пирог

Предпародией

Белинский через сто лет не понимал Ломоносова и говорил, что у нас нет литературы; мы через сто лет не понимаем Тол­стого, но уверяем, что у нас есть литература, да еще какая!

— это не только то, что уже понято» (Брехт. О лит., 151).

Все мои душевные проблемы в конечном счете сводятся к желанию и съесть пирог, и в руках его иметь («вот он съеден, и что теперь?»). Но, кажется, к этому сводятся и все проблемы всех проблемствующих?

деконструкции была игра «Сделай сам» у Ст. Лема; ср. также у Борхеса «предположим, что «Илиаду», «Божественную Коме­дию» и «1001 ночь» написал один человек, и реконструируем образ этого человека». В науке критерий предпочтительнос­ти гипотезы — простота, а здесь, вероятно, сложность. Про­стейший вид этого усложнения — предположить, что вещь ироническая, и все нужно понимать наоборот. Такие случаи бывали.

«Плакаться в бронежилетку», сказала Н.

Платон Продавали 1 -й том Монтеня отдельно от 2-го, хотя во 2-м был общий комментарий к обоим. «Вот платоновский человек, расколотый на половинки, — сказала Н., — теперь будут бра­ки по объявлению между владельцами томов».

Порядок Николай I посетил Оуэна в Н. Ленарке и выразил удовлетво­рение порядком; а вот лондонский парламент ему совсем не понравился.

Порядок «Сев. Пчела сообщала, что при пожаре люди горели в удиви-политический тельном порядке, и все надлежащие меры были соблюдены»

(Никитенко, 10 февр. 1834). В подтексте — «du moins mon malade est mort gueri».

Проституция процвела в Петербурге после освобождения крестьян, с зак­рытием помещичьих гаремов (Скабич., 242).

Пост Цзи Юнь говорил: поститься — это все равно что не брать взяток по вторникам и четвергам.

Православие современное. «Атеисты всемилостивейше пожалованы в дей­ствительные статские христиане» (Ключевский, Письма, 1968, 259).

Православие «Я прочитал катехизис» — с гордостью сказал знакомый мо­его сына. «Это что, евангелие?» — спросил товарищ. «Нет, это вроде методического пособия», — ответил тот. У Лескова пер­сонаж говорит «Так как катехизис Филарета я уже читал и, следственно, в Бога не верил…»

Пых «Не знает их копье отдыха, Грудь взнемлется от часта пыха* — В. Петров, На взятие Измаила. Там же: «То турк, напря, вспять росса нудит, То росс весь жар души разбудит». Ср. На шведс­кий мир: «Но росс отважен, бодр, обратлив, На исплошенье неподатлив». Ср. СОВЕСТЬ.

Пятый пункт «Я неверующий», — сказал я «Но православный неверующий?» — забеспокоился старый Ш. И услышав «да», успокоился.

Перевод А. Г. на кандидатской защите сказала: я полагала, что диссер­тацию о Хармсе можно писать немного по-хармсовски. (Ста­тей о Деррида, написанных по-дерридиански, мы видели уже очень много.) Это все равно что — по доктору Кульбину — не переводить стихи с языка на язык (в данном случае, научный), а переписывать русскими буквами.

Перевод После «Энеиды» Ошерова я сказал ему «Если бы у нас аккли­матизации подлежали не имена, а вещи, то вам надо было бы перевести «Улисса», и он оказался бы прекрасной прозрач­ной русской прозой». Он погрустнел, но не спорил. Пример­но то же сказал издатель Н. Автономовой, прочитав ее пере­вод Деррида после бибихинского.

Погода Я шел по Арбатской площади — ровное-ровное серое небо, черная без снега земля, промытый прозрачный воздух, все ясно и отчетливо, — и показалось, что вот она, моя погода, мы с нею созданы друг для друга и ждали этой встречи всю жизнь, и как жалко, что это счастье мимолетнее всякого другого. На обратном пути небо уже расслоилось волокна­ми, и все разрушилось.

Проба Цель филолога — узнать, как делаются вещи, возможность переводчика — проверить надежность узнанного. Как сокра­товский космолог, для пробы создающий перевод горы или моря. (Впрочем, еще И. Виноградов писал, что Каверин со­стоит карманной литературой при формалистах: они скажут «будущее — за сюжетностью», и Каверин тотчас выдаст им сюжетность.)

Предлоги По аналогии с свободой-от и свободой-для, может быть, мож­но говорить о совести-для (диктующей выбор) и совести-от (отягчающей его последствия)? А по аналогии с забытой сво-бодой-в — о совести-в (знающей свои пределы, такие же уз­кие, как у свободы)? (Тоска о том, что у тебя нет совести, это и есть совесть, сказала Т. В.).

Пропаганда Книга А. Камерона о Клавдиане начиналась приблизительно так: «Опыт нашего века заставляет нас пересмотреть наше отношение к историческим источникам: сто лет назад мы считали, что никакая пропаганда не могла написать, будто поражение — это победа, теперь же…»

Пропаганда Сталинградский приказ Сталина немцы разбрасывали с са­молетов как листовки для нашей паники (ЛГ, сент. 87). Япон­ские пропагандистские фильмы показывали такие ужасы вой­ны, что казались американцам антивоенными.

Пропаганда М. Б. Плюханова: «Иезуиты в каждом разговоре сыплют анек­дотами: курс им читают, что ли?»

Пропаганда

Просвещение

(источника не помню). Были в войске два товарища, язычник и христианин, второй все старался об обращении первого, довел его до богохульств, тут конь понес его и убил, и друг горько плакал о его погибшей душе. Но Христос явился ему и сказал: не плачь, он в раю, он стремился ко мне вседневно и всечасно, и ты ему только мешал своими уговорами.

В XVII в. в Готе, самой просвещенной в Германии, принцес­сам мыли головы через субботу в 4 часа, а раз в месяц прини­малась ванна (РВ 1902, 1, 227).

План «Как Вергилий отчитывался в выполнении плана по «Энеи­де»? Он представлял Августу прозаические конспекты буду­щих песен. Вы уверены, что они были хуже «Энеиды»?»

Поздравление (А. И. Доватуру). Вам 80 лет, но мы знаем, что Вам больше, потому что наука наша долго жила на таком положении, в каком и ныне солдатам засчитывается месяц за год А мы, зна­ющие мифографов с их генеалогиями и хронологиями, где иное десятилетие идет за год а иной год за десятилетие, итд Телеграмма: «В Ваши Платоновы годы желаем Вам Арганто-ниевых лет».

Почта Пса, спавшего с семью эфесскими отроками, звали Халеф (Калеб), и если его имя написать на конверте, письмо непре­менно дойдет («Рукопись, найд. в Сарагосе»). А в мифологи­ческой энциклопедии имя пса — Катбир. Вот и не спутай.

Потенция Скульптор, делающий статую по формуле «отсекаю ненуж­ное», — сколько потенциальных шедевров он отсек! Об этом много думал поздний Лотман.

Псевдоним Надеждин получил свою семинарскую фамилию от рязан­ского преосвящ. Феофилакта (Барсуков, II, 343); знал ли об этом Пушкин, сочиняя Косичкина?

Психология В. Сапогов обослал всех письмами: «будет конференция по Северянину, шлите тезисы» — все отказались, «никогда не занимались». Обослал вторично: «будет конференция, ваша тема такая-то, шлите тезисы» — все прислали. Легче признать­ся «я ничего не знаю о Северянине», чем усомниться, что «я лучше всех знаю тему «Северянин и (скажем) Пастернак»».

Поперек Фет как он в Италии завешивал окна кареты, чтобы не смот­реть на всем нравящиеся виды.

Пушкин Ахматова стилизовала Пушкина под свою жизнь, Цветаева — под свое творчество.

Пушкин Л. Толстой о памятнике Пушкину: стоит на площади, как дво­рецкий с докладом «кушать подано» (восп. И. Поливанова, рукопись).

Пушкин Ф. Сологуб говорил в ленинградском Союзе поэтов: «Будет время, когда придет настоящий разбойник в литературу. Он смело и открыто ограбит всех, и это будет великий русский поэт». А неоклассики грабят не всех, а выборочно, и каждый одного, поэтому мало надежды, что из них явится Пушкин («Ленинград», 1925, № 27, хроника).

Подлинность

Подлинность речь в защиту ее произнес С. А, а я, будучи переводчиком и античником, как и он («античную архитектуру мы знаем по развалинам, скульптуру по копиям, а живопись по описани­ям»), долго этому удивлялся. Радиозаписи чтений Качалова случайно стерлись, но их сымитировал Конст. Вас. Вахтеров, актер, брат Марии Вас, переводчицы, жены моего шефа Ф. А. Петровского; их-то мы и слышим.

Катюль Мандес напомнил Вилье де Лиль Адану фразу Паска­ля: «Человек даже не в силах представить Бога, на которого хотел бы походить». Тот вставил «великие слова христианс­кого мыслителя» в «Акселя». Потом Мандес признался, что это его собственные слова. Вилье исправил: «темные слова язы­ческого ритора». «А ведь Вилье считал себя знатоком Паска­ля», добавляет Р. де Гурмон (Весы, 1906, 6,47).

«Поликратово счастье, или Какая с этого хлеба лебеда будет».

Поликратов перстень Очень любил Поликрата. Когда Поликрат его бросил в море, Он хотел обидеться, Но решил, что любовь — превыше, Залез в рыбу И вернулся к Поликрату на перст. Когда Поликрата распяли, След его теряется. Потом он был в музее у Августа И казался посредственной работы. Так об этом сказано у Плиния.

К Лемминг, «Стихи на случай»

Русский язык М. И. Каган, невельский друг Бахтина, родился в еврейской семье и первые русские слова узнал: «я тебя убью!» и «дозво­лено цензурой» (Clark & Holquist).

Раньше

Reservatlo mentalis

Греки считали часы от рассвета, евреи от заката, отсюда впол­не осмысленный вопрос Александра Македонского голым мудрецам: что было раньше, день или ночь?

«Ан. Франс в «Маленьком Пьере» пишет, как в детстве не умел ставить вопросительные знаки; поэтому теперь он ставит их в уме после каждого предложения. Просоветские его выступ­ления трудно понять, если не иметь в виду эти знаки» (Алд, «Огонь и дым»).

Риск «XII международный конгресс ассоциации страховщиков тех­нических рисков, Лгр., 1979». Филологи могли бы назваться «страховщиками словесных рисков». А уж цензоры-то!

Революция

Резолюция

Роль

Редакция

Развязка

Разврат

Родительного падежа

Родительного падежа

Мясник сказал Щепкину в 1848: «Что это, батюшка М. С, ка­кие беспорядки везде? то ли дело у нас! мирно, смирно, а при­кажи только нам государь Н. П., так мы такую революцию устроим, что чудо!» (РСт 60, 1888, 443)

Ковалевский, из попечителей став министром народного просвещения, на трех своих же ходатайствах написал: отка­зать (Белоголовый).

писателя в своей и чужой литературе различна: для финской литературы учителем реализма был Булгарин (ИЛ 1985, 1)

Султан был недоволен, когда ему сказали: «Ты увидишь смерть всех близких»; но был доволен, когда сказали: «Ты их всех переживешь».

В «Гардениных» Эртеля дворовый пересказывает мужикам слышанное у господ «…и когда Фауст увидел, как девицу Мар­гариту ведут на казнь, то встала в нем совесть, и он сказал: остановись, мгновенье». Пастернак должен был помнить этот вариант Эртеля ценил Лев Толстой.

«Синтаксис у него какой-то развратный», — писал Набоков о Пастернаке (1989, 346); «чем-то напоминает он Бенедикто­ва». (Действительно напоминает, по крайней мере для тексто­лога: та же проблема поздней переработки ранних стихов.) И затем переходил к стихам Дм. Кобякова.

«Почтеннейший Иван Иваныч! Великодушный доктор наш! Всегда зачитываюсь за ночь Статеек ваших. Гений ваш — Благотворитель всей России! Вы краше дня, вы ярче звезд И перед вами клонит выи Весь Новоладожский уезд» итд: Не­красов, в фельетоне 184 5 «Письмо к доктору Пуфу». Одесские обороты появились не в Одессе: калька с aussehen была уже у гр. В. Соллогуба, «Княгиня Кочубей действительно выгляды­вала настоящей барыней» (Восп., 1931, 387).

«Звучит колыбельная ночи, и где-то парит Азраил. У ангела смерти нет мочи сложить своих аспидных крыл». Р Гамзатов, «Книга любви», 1987, 12, пер. Я. Козловского.

Риторика Нас в школе учили в конце разбора каждого произведения перечислять три его значения: познавательное, идейно-вос­питательное и литературно-художественное. Собственно, это точно соответствует трем задачам риторики: docere, movere, delectare (ум, воля, чувство).

Риторика (Т. В.) «Риторика — всюду, где человек сперва думает, а потом говорит, Аристотель риторичнее Платона, а единственным греческим не-ритором был Сократ».

Мне позвонил незнакомый голос: «Я такой-то («ах, знаю, конечно, читал»), я за­щищаю докторскую, не откажите быть оппонентом*. Тема мне близкая, специ­алистов мало, я согласился. Времени, как всегда, в обрез. Прочитав работу, я пре­одолел телефонный страх и позвонил ему: «Я буду говорить самые хорошие слова, не смогу сказать лишь одного — что это научная работа; я надеюсь, что моего риторического опыта хватит, чтобы ученый совет этого не заметил, однако подумайте, не взять ли вам другого оппонента*. Он подумал полминуты и ска­зал: «Нет, полагаюсь на вас*. Риторического опыта хватило, голосование было единогласным

Романтизм — апофеоз средних жанров, как революция — апофеоз сред­него сословия. Средние жанры — те, в которых личность не дробится в низких мелочах на случай и не растворяется в высоких абстракциях: масштаб на уровне личности. Высокие и низкие жанры переиерархизируются по своей проникну-тости индивидуалистическим духом итд (с И. П.).

«Ромул» (Дюрренматта). «Когда государство начинает убивать, оно всегда зовет себя отечеством».

Рота в ногу Чукотские олени — полудикие: если один отобьется, прихо­дится подгонять к нему все стадо, потому что стадо послуш­нее, чем отдельная особь (Богораз в Изв. Эти. м).

Рамка композиционная: классицизм начинал «Пою…», романтик кончает «…но только песня зреет» — по-современному гово­ря, это выход в метатему. Так в «Лесе» героиня уходит с акте­рами, и хотя зритель насмотрелся за пять актов на актерские невзгоды, он понимает, что это счастливый конец, потому что выход в метатему. Такой же выход в концовках сомалийской сказки о змее (см. ВРЕМЯ) и легенды о Вергилии и Августе: «отец твой — пекарь» итд.

Развитие «Средь развитых и разумных Я вынужден прозябать… Они не ругнутся с горя, Не то что рабочий люд, Они не шумят, не спорят, Не курят они, не пьют…» — В. Коротаев, «Чаша», 1б4: я аннотировал эту книгу в 1978. Автор — лауреат конкурса им. Фадеева.

Разум «Это когда мне жарко, и я не пью воды» (К. Гросс, Д ж реб., 204).

сказала девочка

Решимость В книге оказались мысли, о которых я не решился не доло­жить (И. Ф. Горбунов).

Рифма Пий Сервьен говорил: Буало писал белые стихи с рифмами, а Банвиль — рифмы, дополненные до строк.

Рифма «Тезоименита лопата Ипату, а Вавиле могила».

Роскошь Пуритане считали пуговицы роскошью и носили крючки. Многие умели читать (Библию), но не писать.

Реклама «Осторожно, окрашено краской фирмы West».

Режим А выбирать мы будем между одним хреном и несколькими редьками.

Сыну приснилось, как овощи в супе выбирают себе поварешку.

Россия Французский посол при Николае I писал, что русская адми­нистрация напоминает театр, где идут одни генеральные ре­петиции.

Россия гибнет не от злоупотребления, а от исполнения каждым сво­ей должности (потому что каждый сидит не на своем мес­те), — А. Жемчужников в записной книжке.

Рюрик Еще источник А К. Толстого: когда вместо микешинского пупа земного в Новгороде хотели возвести лишь памятник Рюри­ку, то Стасюлевич писал Плетневу 2.07.1857 (вспоминая И. П. Белкина?): а на подножии написать: «земля наша сдела­лась еще больше, а порядку в ней еще меньше». См. ВАРЯГИ. («Сначала я сочинил балет под названием «Добродушный Го-стомысл и варяги, или Всякое дело надо делать подумавши»…» — Щедрин, «Признаки времени»).

Рюрик «Земля наша велика и обильна, а порядку у соседей нет!». См. НЕ У НАС.

Рим (Словарь Бирса): Все дороги ведут в Рим — вот те на! Но обратно, слава тебе, Господи, ведет

по крайней мере одна.

«Самоучка имеет самого скверного учителя» — наедине с собой имеешь самого скверного собеседника. См. ДИАЛОГ.

Самовыражение Гречанинов сказал: я недоволен этой литургией, мне не уда­лось вложить в нее всего себя. Владыка Антоний сказал: ка­кой ужас была бы литургия, в которой весь Гречанинов!

Самовыражение (Т. М.:) «Нет, Платон точно так же хотел выражать не себя, как авторы Нового Завета. Но им это удалось, потому что они

канонизировали четыре однородных текста, сразу сумели канонизировать мысль, не канонизировав слова. А Платон именно этого и не мог».

«Самонадежнее молодые старых» (М. Дмитр., 123).

Samovar, В газете сказано, что из русского языка в европейские пере-pogrom шло еще одно слово: kbaljava.

Samovar — в точном греческом переводе: authepsa. У греков был та­кой кухонный прибор, я даже знал, как он был устроен, но забыл; во всяком случае, не пузатый и не с трубой. Эта автеп-са упоминается в речи Цицерона за Росция Америйского: В. М. Смирин измучился, подыскивая такой перевод, который не вызывал бы неуместных ассоциаций. Наконец, написали «самовзварка».

Сам Сын Н. Брагинской няниному отцу, сторожу при стадионе: «Дедушка, а кем ты там служишь?» «Как кем? самим собой». (А я-то думал, что самими собой мы служим только у Господа Бога.)

Сам А Ф. Маркс, не застав автора, оставлял записку: «Буль у вас. Сам Маркс» (Ясин., 146).

Самый «Какой человек самый лучший?» — спросили Платона. Он ответил: «Тот, которого еще не испытали» («Тути-намэ»). Это от вопроса Александра Македонского голым мудрецам какой зверь самый хитрый? — Тот, которого никто еще не видел.

Самозванец При самозванце уже лошел слух, что Борис Годунов не умер, а опоил и схоронил другого, сам же бежал в Англию (Карам­зин). «И беседовал там с сочинителем Шекспиром», добавил И. О.

Самоубийство в рассрочку встречается чаще, чем кажется. Лермонтов поло­мал свою жизнь, поступив в юнкерскую школу, оттого что видел: хорошие романтические стихи у него не получаются, значит, нужно подкрепить их романтической жизнью и ги­белью, а для этого в России нужно быть военным Потом, после 1837, неожиданно оказалось, что стихи у него пошли хорошие, и погибать вроде бы даже не нужно, но машина самоубийства уже была пущена в ход, Байрон у Алданова, на­оборот, хочет смертью оправдать свою поэзию post factum — это больше похоже на самоубийство Амундсена по полярно­му долгу. Чехов, профессиональный врач, прогнозировал свою смерть на ок 1900 г., закончил все дела, продал собра­ние сочинений, чтобы обеспечить ближних, женился, чтобы

дать женщине возможность называться «вдовою Чехова», но смерть затягивалась, и все последние годы он нервничал, провоцировал ее несвоевременными приездами в холодные столицы итд Блок, кончив университет и не желая служить, наметил сжечь себя богемной нищетой лет за пять («мне мо­лоток, тебе игла»), но сперва это затянулось оттого, что по­явились гонорары из «Золотого руна», при которых умереть с голоду было просто невозможно, а потом это отменилось из-за отцовского наследства, и пришлось сочинять новую программу, не с гибелью, а с рождением нового сильного нордического человека итд. Когда пришла революция и на­стоящий голод, то смерть для него была уже продуманной. (Об этом — у А. Паймен, но не до последней точки.) Марина Цветаева запрограммировала себе гибель еще с юности: она была пародией на Лермонтова, как Ахматова пародией на Пушкина. Был доклад Гоголь в «Переписке» подражал Силь-вио Пеллико, причиной неуспеха ее счел биографическую неподкрепленность и вместо Темниц построил себе Само­убийство. Как жизнестроительство, так есть и смертестрои-тельство.

Мы многим разнимся, но в главном очень сходны: И ваши и мои творения негодны.

А. Бестужев-Марлинский

Сволочь Как Ященко мирил А. Толстого с Эренбургом, каждому гово­ря: «Тот о тебе сказал: сволочь, а здорово написал!» (Р. Гуль, I).

Свобода У сына в отрочестве был страх заниматься тем, что ему инте­ресно: вдруг это обяжет и поработит? Я помню, как в ЦГАЛИ открыли архив Шенгели, и я подумал: какой интересный но­вый камень на шею.

Свобода была благом, когда высвобождаемые силы личности обраща­лись на природу, и стала злом, когда обратились на общество. Тоска о борьбе с природой за полюс, за космос итд. ради того, чтобы почувствовать свободу сил вновь как благо.

Свобода воли (О. Ронен): в споре с Ресовским Лысенко был адвокатом ан­гела: чтобы переродиться, достаточно свободной воли. Его последняя идея: кукушки самозарождаются в чужих яйцах под воздействием лесного кукования. А Ресовский был генетик, детерминист и потому работал на расизм, пока в 1943 не ра­зочаровался. — А еще можно сказать, что для лысенковской свободы воли нужно было советское мышление: если очень долго бить и мучить растительный вид, то он предпочтет превратиться во что угодно.

Свобода воли «Все мы — боговы обручи, которые он бросает с пригорка, закружив так, чтобы они, коснувшись земли, катились обрат­но к нему». Важно, о какой пригорок споткнешься…

Свет (Ремизов, Павл. пером, 209), Хасан из Басры: «Встретил я маль­чика со свечой, спрашиваю: откуда свет? Он дунул и говорит, скажи, куда он исчез, тогда скажу, откуда он взялся».

Смысл О. Деллавос об альтмановском портрете Ахматовой: «Похож ужасно, но в каком-то отрицательном смысле» (ПИ 7, 329). Я вспомнил деда НН., который о тыняновских переводах из Гейне твердо говорил «не так!», а потом, сверив с подлинни­ками, «так, а непохоже!»

Смысл Экспериментальные науки ищут законов, интерпретатив-ные — смыслов. Для кого? Определите сперва смысл звука «д» или камня на дороге. Интерпретаторство на ассоциациях, как над пятнами Роршаха, психоанализ филологов (Жолковский психоанализирует Эйзенштейна, предоставляя потомкам психоанализировать Жолковского). Потомство старой алле-гористики, довесок Золотой цепи, 35 значений к слову «aqua». Настоящий смысл — только тот, до которого мы не в силах дотянуться, ср. САМЫЙ.

Спать «Есть с кем спать, просыпаться не с кем» (М. Соболь, фронто­вые записи).

Спать «Я всегда хочу спать, когда события», — сказал Блок Чуков­скому в кронштадтские дни (К. Ч., 20 янв. 1921).

Сологуб Стенли Рабинович спросил, почему так мало занимаются Сологубом? Я ответил: не было полного запрета — нет вкуса запретного плода; писал много — утомителен для ленивых; поверхностному взгляду слишком скучен, глубокому слишком сложен.

Серьезный В. Монина писала: «Печаль навеки, печаль серьезна, печаль моя религиозна». Гумилеву не нравилось: «это говорят «муж­чина сурьезный», когда сильно пьет» (Восп. О. Мочаловой, РГАЛИ, 273, 2, 6).

Служба «Я не служитель Муз, а служащий».

Совесть «Душ великих сладострастье» — Батюшков, 114.

•Совесть — внутренний голос, который предостерегает, что кто-то на тебя смотрит» (Г. Менкен).

Совесть (революционная?). Судьи на уставы мало смотрят, а вершат по своей природной пыхе (Посошков).

Страх и совесть Оксман говорил: «Я служил большевикам не за страх, а за со­весть, но не доверял им ни минуты. А другие служили за страх, но верили. Поэтому я выжил, а они нет».

«Стыдно хвалить то, чего не имеешь права ругать» (Ремизов, «Мартын Задека»).

Стыд Жены стыдиться — детей не видать (Даль).

Сотворчество когда писатель говорит это о себе, это значит «то, что я до­мысливаю от себя к предшественнику, — правда», а когда о читателе: «то, что ты домысливаешь от себя ко мне, — неправ­да», «изволь угадать мое, и только мое».

Сотворчество — читательское. Б. Покровский доказывает зрительское со­творчество примером: «Шепните соседу, что он должен на­писать о спектакле рецензию, и сотворчеству конец».

«Социализм — это общественная энтропия, приют для дефективных: луч­ше вымереть и начать сначала» (Г. Шенгели, кажется, в пись­мах к Шкапской).

Способности «Русские проявляют свои способности скорее в умении пользоваться плохими орудиями, нежели в улучшении их» (Кюстин, РСт 73, 1892, 116). См. также ПОТРЕБНОСТИ.

Справедливость Ю. К. Щеглов об американском преподавании. Конечно, от­вергается старое понятие классики как авторитарное. Для изучения предлагаются не dead-white-men, а наоборот, мень­шинства. Но когда кто-то выделяется только за лесбийство и пр., это тоже несправедливо. Нужно выделять невыделяющих-ся, по возможности бездарных, как представителей большин­ства. Идеалом было бы изучать писателей не просто бездар­ных, а писателей неписавших. Но, конечно, это можно дове­рить только литературоведу непишущему. А главной кафед­рой должна стать кафедра читательского сотворчества.

Сыну приснилось стихотворение «Сот:

Я проснулся, включил радио и услышал. «Не волнуйтесь, сохраняйте спокойствие. Сегодня между тремя и пятью часами Кончилась третья мировая война. Мы победили. Убитых — девятьсот миллионов. Они сегодня не проснутся.

Списки будут напечатаны в газетах». Я проснулся, передавали военные марши, Но я не стал спускаться за газетой.

Стиль «Ребята сделали себе веселье», — начинается в «Азбуке» Л. Тол­стого рассказик о водяной мельнице.

Стиль «В ней улыбались воспоминания» — кто это написал? Гонча­ров в «Обрыве». «СТИЛЬ есть то, куда поцеловал Бог вещь» — Розанов в «Кукхе» Ремизова.

Старость Я сейчас на точке того профессора, который, неожиданно уходя на пенсию, сказал: «Я стал читать хуже: сейчас это за­мечаю я, а вы не замечаете, — хуже будет, когда станете заме­чать вы, а я не замечать» (о Крепелине).

Старость (Из письма:) «А счастливых старостей в XX веке не бывает. сверстники расходятся, потому что дорог стало больше, а дети отшатываются, потому что время стало меняться быстрее».

Смерть «В то время люди еще знали наперед день своей смерти <и зря не работали>, Христос потом это отменил» — легенда у Короленко.

«Поселились и скнижились». Ремизов, Иверень, 116.

Суматоха О. Седакова о шестилетней племяннице, сделавшей явно дур­ной поступок «Но ты же знаешь, я вообще-то так не делаю». А почему сейчас сделала? «От суматохи, знаешь, всегда такое делают от суматохи». — «Я для себя поняла, что многое сдела­ла именно из-за этого».

Судьбоносный — молодое слово: стали говорить, стесняясь говорить «роко­вой».

Суть (Т. В.) «Все философии утверждают, что видимость не соот­ветствует сути <иначе бы философам нечего было делатъ>; только идеализм говорит, что суть лучше видимости, а мате­риализм — что еще хуже. Отсюда невозможность материали­стической этики». В этике поступок есть искусство, осмысле­ние поступка есть наука. А может быть, детерминистская этика все-таки возможна: вслушиваться в себя, чтобы расслышать и выбрать не истинную из целей, а истинную (среди иллю­зорных) из причин поступка? Об этом думала Л. Я. Гинзбург.

Сумма НН. умен и энергичен, но эти два качества у него не помога­ют, а мешают друг другу. В Брюсове-пушкинисте поэт до ка-

кого-то момента помогал филологу, а с какого-то начинал мешать; определить эту точку — самое главное (с Дж. Гросс­ман).

Жизнь есть сон — Он один, а толкования разные.

Сайд Исфаганский

Случай «Художник платит случайной жизнью за неслучайный путь», восп. Книпович о Блоке, 40.

Со «Какая ему цена? Две мнасы. — Знает сослучайное и присо-случайное» (Лукиянов Торг жизней, «Трудол. пчела», 1759).

Сюжет НН. о своем восприятии стихов и картин. Зацепка от какой-нибудь линии, предпочтительно незаконченной и требую­щей додумывания; от нее — расширение внимания на окрес­тности; линии — сперва сюжетные, потом описательные, потом чисто эмоциональные: сперва — сюжетная вещь, по­том — пейзаж с фигурами (или, в стихах, с эмоциональным пятном), потом — бесфигурный, или натюрморт, или стихи на чистой эмоции. Портрет иногда как сюжет, иногда как натюрморт. У Репина все портреты сюжетны, а сюжетные картины строятся вокруг портретов.

Смена форм литературных, по Тынянову: «Новая труба гласно, а старая согласно» (Поел. Симони). М. Дмитриев объяснял спор клас­сиков с романтиками так: романтики говорят: «да первоет портной у кого учился?», классики отвечают: «а первоет пор­тной, может, хуже моего шил». У Симони же об эпигонстве: «Не люби потаковщика, люби встрешника».

Смысл В. Марков: Мандельштамом или Маяковским можно наслаж­даться, не понимая, а Хлебников для наслаждения требует понимания.

Синекдоха В «Пироскафе» Баратынского все ощущают стилистическую кульминацию на «в час, когда руки марсельских матросов под­няли якорь». Ю. Щ. сказал: якорь — символ, и синекдоха — при­ем символизации: нам как бы предлагают картинку-эмблему с якорем и протянутыми к нему руками без плеч. Тот же троп, что и «не ступала нога человека», а смотрится по-другому.

Синтаксис поэтический. «Заря смотрела долгим взглядом, ее кровавый луч не гас, но Петербург стал Петроградом в незабываемый тот час» — Маяковский издевался, предлагая подставить в эти стихи Городецкого вместо «но» — «а» или «и», и ничего не изменится. А если перевести этот сочинительный синтаксис в подчинительный, то получится логика стихов Бродского.

Стиховедение

Стиховедение

Die, die, die, die die Buchstaben zahlen, fur Narren halten, haben Recht: синтаксическая конструкция, приписываемая Шопен­гауэру.

Числ содержательница счета, Сосфергнного в твердь сию, О Истинна! о голос Света! Тебя, бессмертная, пою, итд

(Державин, «Истина», 1810)

Стихи

Социалистичес­кий классицизм

Социализм

Советский

Стенгазета

С. Браувер в статье для И АН ОЛЯ цитирует в две строчки «Не приведи Бог видеть русский бунт, / Бессмысленный и беспо­щадный», явно считая это 5- и 3-стопным ямбом.

тоже мог быть и придворным и просветительским; просве­тительский он — у Брехта.

У Кампанеллы в Городе Солнца будут менять белье не реже раза в месяц. См. ПРОСВЕЩЕНИЕ.

режим обвиняют в двуличии («абсурде»). Он двуличен не бо­лее, чем всякий другой, предписывающий разные мысли и поступки в разных обстоятельствах. Когда в самом христи­анском обществе на время войны отменяется заповедь «не убий», а на время мира «не лихоимствуй», это то же самое.

На филологическом факультете МГУ стенгазета называ­лась «Комсомолия», по Безыменскому, а сатирический отдел в ней — «Филологические были», по Андрею Белому. Не знаю, помнил ли кто об этом Когда началась оттепель, газета закипела и стала разрастаться. Это была ватманная по­лоса на стене напротив крашеного гардероба, шагов пять в длину; сперва она вытянулась и загнулась за угол, затянув от одевающихся настенное зеркало; потом продолжение ее повисло в буром коридоре, шагов на двадцать с перерывами для дверей аудиторий; и наконец наступил день, когда про­должение продолжения перекинулось в другое здание старого университета на всю ширь балюстрадной стены против Коммунистической аудитории, не знаю уж, на сколько ша­гов. Это был предел, потом пошло обратное сокращение. Из содержания этих царь-номеров не запомнилось решитель­но ничего. Я рассказал об этом Осповату, он откликнулся: «Когда меня в первый раз арестовали — помогали Буковско­му за обнародование дела Синявского, — то отвезли на Вар­сонофьевский, не били, не пугали. Трехэтажный дом, но как вызвали, то повели вниз: первый подземный этаж, третий,

десятый, и тут начинается страх, потому что ясно: из таких мест не возвращаются. Я уже готов ко всему, как вдруг где-то на площадке минус-восемнадцатого этажа вижу: стенгазета «Дзержинец» (говорят, и сейчас еще выхо­дит). И сразу на душе покой — видно, что это неДантов ад, а советское учреждение».

Собеседник Статья Мандельштама «О собеседнике» — стихи старых поэтов у тебя в руках — это как письмо в бутылке, брошенное в море и предназначенное для нашедшего. Да, но в таком письме мо­жет быть написано только об одном — о чьей-то гибели.

«Коллективный — писал Шестов о большевизме, солипсизм»

Сосна Н. Ашукин говорил о брюсовском 7-томнике: срубили сосну сделать лодку, а сделали зубочистку.

Столоначаль- придворной конторы был отец Мережковского — где-то в ником советское время это было переведено «сын придворного ла­

кея».

Стоя Е. Р.: «Это явление, описываемое списком, который школа транслирует в культуру, как надписи на консервной банке. «Стоики — хорошие парни». «Только это средство подарило мне безмятежность» (Марк Аврелий в интервью газете «По­кой и воля»). «Без отца-стоика я не стал бы императором» (Коммод, там же). «Ты грустен? Иди в Стою! Ты весел? Иди в Стою! Ты сенатор? Иди в Стою! Возможно совместительство по договоренности. По субботам работает лекторий. Рабам и военнослужащим скидка. Если сердцу нет покоя, успокойся, стоя в Стое!» итд

Структурализм (или, если угодно, ДИФФЕРАНС у Деррида): см. пословицу: «краше поля межа».

Статский «Штатские доллары», выражение из письма болгарского лит агентства.

Статистик Молинари показывал, что ремесло убийцы безопаснее ремес­ла рудокопа (Алд., Армаг. 75).

Солнечная система Анненский был неверующий. А Вяч. Иванов на вопрос «веруете ли в Христа?» загадочно ответил: «Только в пределах Солнечной системы» (восп. С. Маковского).

«Сыпью звезды называл уже Гегель» — Стегтун, II, 124.

Raufebold, Habebald, Haltefest — Трое Могутных.

Мефистофель. — Ну, вот мои усастые рубаки! Они не одиноки в рост, и знаки Их храброго достоинства трояки: Тот эдак, этот так; а среди драки Оскалят зуб, что все твои собаки! Но ты не бойсь, тебя не загрызут — Они твою команду поведут.

Сорви-Голова, молодец легко-вооруженный, в пестрой лопотине: — Пускай-ка кто затронет мою честь, Я шельме взрою кочки в образине! А смей глаза таращить — я разине И справа хлесть и слева охлепесть!

Хап-Загреба, мужчина хорошо вооруженный, в знатном наряде: — И значит день валандаться в зазоре! Нет, вот замашка мудрено строга: Повстреться что с-мога — я за рога, А о разборе — после-завтра горе.

Себе-на-Уме, старичок в сильном вооружении, без видимой одежды: — Но таклафа немного навезет; Дойдет к порогу и опять в дорогу, И ты в обмане; мой верней расчет: Беру помалу — берегу помногу, И старика никто не проведет.

Фауст. — Благослови, к защите от беды, Чтобы сей воин стал в сии ряды, Понес вравне победные труды И спас бы честь любимой бороды!

Сорви-Голова — Ух, расхожусь — не сбердят кулачки! Увижу рожу — растворожу в крошки! Подвернет тыл — в клочки в пучки в тычки Вспетушу душу, что протянет ножки! Всяк, пору у луча, с-обща, с плеча Пусть пред собой в убой разбой колотит! И в грязь и в трясь потонет саранча —

<строка пропущена> Воитель. — Средина наших что-то приуныла

И мешкает насунуться… я чай, Напоперек дороги вражья сила Им подступила — невзначай?

Фауст. — Так ты ступай, дорогу очищай! Хап-Загреба. — Иду! недолго хищнику царить!

Заломит лих за поясницу пятки! И покутить нам будет и пожить — Добыча есть! богатые палатки Распотрошить умею до заплатки;

Где только до чего коснуся — хап! И всякий тут мне глядя — цап!

(подвертывается полевая-щепетильница) Подбироха. — Ая- что лучше — цап царап!

Ведь ты, мой муженек, ты бабий раб, Сам знаешь наше женско дело: Коли что бабе в житницу назрело, У ней ни крюк из рук, ни в рот не кляп, Взорвет и рвет, пока не надоело; А уж до туль, покуда надоест, Она пудовье соликамки съест — Иди, сожитель мой, да смело!

Мефистофель. — Теперь глядите — по скалам вокруг Из трещин, нор, ущелий, падей, дыр Наверх выскакивают — пыр да фыр — С мечом, щитом усастые фигуры!.. Какая тьма! и все валом валит! Впрям бесшабашны эти бедокуры, Науськать только — ляд не устоит!

И вот те тьма и блеск и треск и мрак — Потоп по самый лоб и слепь под глазом! Еще подуши чуши им, так разом Ошеломил бы вшмяк щелмак —

—Да, так Должно, и надо! в подземельях стали — Мечей, пращей — шеломной греми много; Заставь, чтоб встали — забренчали Им в слух и в дух тревогой. — — И будет впрёга!.. Стань попят-дорогой Ич звон и звень и зык и бом и тень — Да всякой дребедень, да трень!

Если уши — наостришь, Сколько чуши — только слышь — Пострук мельниц, стук толчеи, Бряк задвижек, звяк ключей, Грохот всех железных крыш, Брызг булатный, взвизг мечей, Мызг набатный с каланчей — Дрязги, дребезг, брязгилишь, Что в горячке не приснишь!..

Т Томасу Шоу поднесли серебряную пушкинскую медаль с дип­ломом, в дипломе большими буквами опечатка: TOMAS. «Этой медалью награждены только трое: принц Чарльз, Лихачев и Самаранч».

Талант возбуждать ненависть: Сухозанета даже солдаты ненавидели, хотя от солдата до министра — как до Сатурна (РСт 61, 363).

Тепло А И. Анненкова садилась в карету не иначе, чем за полчаса обо­грев это место толстой немкою (Зап. П. Гебль, РСт 57,1888,449).

«Трофейными были названы в русской культуре прибалтийские немцы, иностранцами»

Теория

Теснота стихового ряда

Труп

Тавтология

Точка зрения

«Что можно сделать по эксперименту? отчет об эксперимен­те. А теорию можно сочинить только из головы», — сказала Т. В. Я бы ответил: сочинять из головы на свободе ничем не огра­ниченной интуиции — просто неинтересно. Интересно со­чинять теорию среди препятствий и запретов, как вырубать статую из кривого камня: как будто я втискиваю себя в спи­чечную коробку. Это и называется экспериментальной про­веркой гипотез. Но всего этого я не сказал.

обмен слов колеблющимися признаками — как именно, Ты­нянов так и не объяснил. Он приводил пародический при­мер «Дышит светлый фимиам урною святою» — пожалуй, еще больше это похоже на фразу, приписываемую Белым С. Каб-лукову, «делал опыты, лопа колбнула, и кусочек глаза попал в стекло». (Или на манделыитамовское «Зеленой ночью папо­ротник черный»). Или на вереницы предложений с перета­совываемыми подлежащими, дополнениями и обстоятель­ствами, из которых одно время составлял стихи Г Сапгир. Любопытно, что все это — по смежности опирается на мето­нимию, хотя Якобсон уверял, что для поэзии, наоборот, ха­рактерна метафоричность: Якобсон и Тынянов и тут смотре­ли в разные стороны. «В огороде бузина, а в Киеве дядька» — это метафора или метонимия?

После 1812 года захоронено было 430 707 человеческих тру­пов и 230 677 скотских (ИВ 1912,4, 835).

В. Марков, 288, цит. Г. Ландау: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Ср. Ю. Олешино: «Скажи мне, кто ты, и я скажу, кто ты».

Один и тот же сюжет с разных точек зрения это, собственно, начали не Фолкнер и не Браунинг, а четвероевангелисты, только тоньше.

Точка пересечения

В. Иванов и В. Топоров написали: «Духи — это точки пересече­ния каналов связей» (как «личность — точка пересечения об­щественных отношений»); «мне стало до боли обидно за ду­хов», сказала Е. Новик.

Точка пересечения

Тайна

Традиция

Тлен

Тривиальными

Троянская война

Текст ведь тоже точка пересечения социальных отношений, а мне хочется представлять его субстанцией и держаться за него, как за соломинку. Может быть, это в надежде, что и я, когда кончусь, перестану быть точкой пересечения и начну наконец существовать — по крупинкам (крупинка стиховед­ческая, крупинка переводческая…), но существующим?

В 1570 папа Сикст отлучил от церкви Елизавету Английскую, но и Франция и Испания искали с ней союза, буллу пришлось везти тайно и подбросить под дворцовую дверь, подбросив­шего нашли и казнили.

Набоков в 1932 называл Сашу Черного своим учителем.

М. П. Штокмар в молодости терпеливо и трудолюбиво пере­писывал несобранные газетные заметки Лескова — «ведь га­зетная бумага скоро истлеет», — и не думал, что его тетрад­ная бумага 1930-х гг. истлеет гораздо раньше.

(trivium) назывались начальные училища еще в Рус. вестнике 1902, 11.

теория Л. Клейна: гиссарлыкское поселение — не Троя, пото­му что вокруг нет следов ахейского стана, а на холме остат­ков ахейских стрел. (Финли делал вывод, что Троя была, а войны не было.) Это все равно что раскопать Москву и ска­зать, что это не Москва, потому что слишком мало найдено наполеоновских ядер.

Терпимость «Агрессивная терпимость», выражение Моруа о Шелли.

Тост «Без женщин не было бы стихов, без стихов не было бы сти­ховедов, итак…» Нет, стиховедение уже выросло так, что мо­жет существовать уже и без стихов.

Ты и вы Пока Мирский с Сувчинским был на «вы», он писал «дорогой Петр Петрович», когда стал на «ты» — «дорогой Сувчинский».

Тышлер говорил: у него были четыре брата, первого повесил Слащев за большевистские листовки, второго махновцы (хотя при самом Махно состояли евреи), третьего расстрелял Сталин, четвертого сожгли немцы.

И перьями приподнятая птица Без трепета висит на высоте, Откуда человеческие лица Чуть видимы, как гвозди на кресте.

А. П.

Ура «Иначе сказать: в Будущем объявлено благоденствие, а в На­стоящем покуда: Ура-аа!!!» — Сухово-Кобылин, «Квартет».

Ура (В. Усп.) А. Я. Сыркин, византист, был единственным студен­том, освобожденным от военного дела по особому распоря­жению военной кафедры. Он сдавал зачет, ему сказали: вы ко­мандуете батальоном в окружении, спереди пехота, сзади тан­ки, сбоку пушки, что вы будете делать? Он думает. «Пока вы думаете, треть вашего батальона погибла, налетают самоле­ты, что будете делать?» Он думает. Его трясут, он говорит «Я думаю, надо кричать ура». Эта фраза стала на факультете по­говоркой.

Ультрацвета, ультразвуки

Угол

— давайте не забывать, что мы не чувствуем в мире того, что чувствует любой муравей.

По телевизору передача: «Углы Достоевского», почему он жил в углах и писал об углах, углы как место отрицательного био­поля и пр. Статистика показала, что да, у Д. углы упоминают­ся чаще, чем у Тургенева или Толстого, но у Гончарова, на­пример, еще чаще. А пра(?)внукД сказал, что просто писатель был небогат, а угловые квартиры были дешевле. И кто-то до­бавил: улицы были короче и угловые здания чаще.

Указ («неискоренимая вера Петра I в творческую силу указа», пи­сал Ключевский). «Все кажущееся непоправимым у других, говорит Кокорев, — легко исправляется у нас одним почер­ком пера: стоит лишь издать указ сидеть всем дома пять лет и есть щи с кашей, запивая квасом, и тогда финансы правитель­ства и наши придут в цветущее состояние». Эти слова К., как бы звучащие иронией, произнесены были с большим пафо­сом и полной серьезностью…» (П. Берлин, 152). См. ДЕНЬГИ ДЕРЕВЯННЫЕ.

Ум

Умный

Учение

Ученый совет

«У кого много ума, надо столько же ума, чтобы пользоваться им» — Л. Толстой у Маковицкого, ЛН 90,3, 32. — Вариант Ум-то ум, а дураку достался. — Мой шеф Ф. А Петровский гово­рил наоборот «Умный-то он умный, да ум у него дурак» — и настаивал, что в немецком языке вообще нет слова для поня­тия «умный». М. Е. Грабарь-Пассек загадочно улыбалась.

«Когда государь говорит с умным человеком, — сказал Тют­чев, — у него вид, как у ревматика на сквозняке» (Феокт.).

И медведь костоправ, да самоучка (Даль).

Н. о нем сказала: «У людей дураки — полюбуешься каки, а у нас дураки — черт их знает каки!»

«Он учится на гениального самородка», сказали о Н.

Уточнить

Фаллос

Фас

Факт

Филология

Философия и филология

Философия и филология

«К нам в Пушкинский Дом прислали запрос из архива МИДа: уточнить дату рождения Горчакова, в июне или июле юби­лей? У них самих — надежнейшие документы, но своему при­выкли не верить». Так у Феофраста дурак, сложив сумму, спра­шивает соседа: сколько же это будет?

Страшный суд: страшнее всего посмотреть в глаза всем воскресшим

Сайд Исфаганский

Опрос студенток о браке и семье (АиФ, 1996, к 8 марта): в муже ценят, во-первых, способность к заработку, во-вторых, взаи­мопонимание, в-третьих, сексуальную гармонию. Однако на вопрос, что такое фаллос, 57% ответили — крымская резиден­ция Горбачева, 18% — спутник Марса, 13% — греческий на­родный танец, 9% — бурые водоросли, из которых добывает­ся иод 3% ответили правильно.

Бог фасы мне не дал, а дал мне только несколько профилей (Вяз., 20 февр. 1876). Выпустили избранный однотомник А. Эфроса, я подумал: лучше было бы переиздать «Профили» и приложить статьи следующих лет под названием «Фасы».

«Подсудимый, признаете ли вы себя виновным в том, что 30 февраля с. г. на Лиговке имели с обдуманным намерением и умыслом продолжительный разговор о предметах, суду не­известных? — Нет, не признаю! — мрачно отвечает тот. — Подсудимая, признаете ли вы… что в то самое время, когда Си­доров имел упомянутый разговор, вы, тоже с умыслом, нахо­дились на Галерной с целью покупки себе шерстяных чул-ков? — Та, срываясь с места, стремительно отвечает Да! при­знаю! но я была в состоянии аффекта. (Или, после размыш­ления: — В факте — да!)» (И. Ф. Горбунов).

говорит, как вежливый француз: выберите любое непротиво­речивое понимание текста, а если хотите выбрать правиль­ное, то оно такое-то.

После встречи за круглым столом НЛО с философами обсуж­дали, не продолжить ли? взять текст, и пусть каждый напишет о нем, что считает нужным с точки зрения своей науки. Но какой текст? Я сказал: анонимный; но философы воспроти­вились — видимо, им нужно имя для априорной установки. Я сказал: обэриутский; тут воспротивились и те и другие, но почему-то не могли объяснить отчего.

В античности соревновались философия и риторика за выс­шее образование, а грамматика, среднее образование, тихо

Философия и филология

сидела в стороне. Сейчас с нами, грамматиками, под именем философии спорит не кто иной, как риторика: деструктиви-стская софистика без метафизики. Из этого, видимо, следует, что философия уже умерла. Филология — то ли умерла, то ли нет, а философия — уже бесспорно.

«Ревнуйте о том, чтобы пророчествовать, но не запрещай­те говорить и языками» (1 Кор. 14- 39). «Ибо когда я молюсь на незнакомом языке, то хотя дух мой и молится, но ум мой остается без плода* (14-14)- А христианство в это время для многих молящихся было еще очень незнакомым языком.

Ферзь «Фирс на доске был царь, а конь был господин» Хвостова.

в басне

Хронотоп — лимерик И. Оказова с правкой С. Ав. (ср. ЦЕННОСТЕЙ СИС­ТЕМА):

Раз один человек в Конотопе Оказался в чужом хронотопе,

Но на то несмотря, Под конец ноября

Он утоп во всемирном потопе.

Хронотоп — это пространственно-временной континуум по формуле: «рыть канаву от забора до обеда».

Хвост Приличен каждый зверь, носящий сзади хвост, Затем, что он умен, а между прочим прост.

(А А Фет, 512)

Хитрость Суворов говорил: тот не хитер, о ком все говорят хитер. — Подтекст — вопрос Александра Великого голым мудрецам, см. САМЫЙ.

Христианство

Царь

Цевница

Когда военнопоселенский архитектор попросил выплатить ему жалованье договорное, а не урезанное, Аракчеев сказал ему: брось ты эту вольтеровщину и будь истинным христиа­нином (Кизев., ИО, 334).

спросил Шаляпина, почему басов любят меньше, чем тено­ров. «Поем либо монахов, либо дьяволов, либо царей — разве сравнишь?» Царь подергал бородку: «Да, какие-то роли неин­тересные» (Седых, 147).

«По струнам цевницы святой Смычком Аполлон ударяет, И светлые песни сменяет Тоскливый напев гробовой» — И. Ан-ненский, пер. «Геракла», 349 сл. («Цевница, свирель, сопель» Академич. словарь). А Зелинский еще роптал на «по сердцу и

мыслям провел ты мне скорби тяжелым смычком», потому что у греков не было смычков! «Вот и товарищ тебе, Мандельш­там…» итд.

Ценность АиФ, 1995, 36, отзывы детей о политиках: «Ельцин и плохой и хороший: плохой, потому что Чечню разбомбил, хороший, потому что нас не разбомбил».

Ценность Ахматова Блока ценила «за Тютчевым», а Гумилева «около Дельвига» (Лукн., 300).

Ценность Когда я говорю «Это 4-ст. ямб», я — ученый, когда говорю «Этот ямб хороший», я — изучаемый.

Цель М. Кузмин, «Стружки» (Рос, 1925, 5, 166): на митинге солдат говорил: «Если с немцем не драться, то что же с ним делать?» — а зачем с немцем нужно что-нибудь делать, никому не извест­но. «Многие заботы об искусстве, его природе и назначении напоминают этого солдата».

Цитата В анекдоте дама недовольна «Гамлетом»: «общеизвестные цитаты, сшитые на живую нитку!» Собственно, каждый чело­век есть связка цитат, и у меня только перетерлась нитка, на которую они нанизаны. По-марксистски это называется: точ­ка пересечения социальных отношений. См. ЛИЧНОСТЬ.

«Цнотхим» была вывеска на доме в Старосадском переулке; cnota по-польски значит «добродетель».

Кому роскошь дорога, а не мила цнота, Перед тыми накажи зачинить ворота.

(«Плутархус* Герасима Смотрицкого)

«Цынцырны — цынцырны — цынцырны — цыцы», — изображает Блок бредовую мазурку в проекте варшавской главы «Возмездия». Это звукоподражание — от любимого им Полонского,«… И цынцырны стрекотанье…» («Ночь в Крыму», с примеч. «татар­ское слово то же, что и цикада»).

Человек — это мыслящий тростник, а НН — это чувствующий гранит.

Четверг считался недобрым днем по созвучию с червем и добрым по созвучию с верхом (С. М. Толстая).

Чичиков и В Китае, когда двое пропускают друг друга в дверь, третьей Манилов репликой следует сказать: «подчинение выше уважения» — и

пройти (Слышано от В. М. Солнцева. Б. Рифтин сказал: «Мо­жет быть, так было в эпоху вежливости, но не сейчас).

Чувство Г. Уолпол говорил: мир — это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует. «Думай за себя, чувствуй за других» — кажется, это Хаусмен?

Чувство Есенина водили в ночлежку (чтобы вправду было: «я читаю стихи проституткам…»), он изо всех сил читал стихи, слуша­ли его прохладно, только одна женщина плакала навзрыд. Когда уходили, он подошел, заговорил, она не ответила: ока­залось — глухая (Эрлих, 67).

Чувство «Очень чувствительна и очень бесчувственна», — сказала дочь о NN.

Чужое слово Если я в газетной заметке возьму каждое слово в кавычки — она обретет фантастическую глубину: почти Андрей Белый. Кавычки — знак безответственности (как и тире).

Чтение «Ты хочешь читать в его душе слишком уж мелкий шрифт».

Чтение «Для души читаю историю права земельной собственности, а для науки — Софокла». Ремизов у Кодр., 228. — «Много чи­тающих, мало читателей» — Мережк, Было и будет, 328.

Что и о чем По радио на Пасху читают стихи Набокова о Марии — «…что, если этих слез Не стоит это Воскресенье?» Стихотворение — антихристианское, но, видимо, опять важнее, о чем говорит­ся, чем что говорится. Так когда-то прославлением револю­ции считалось вступление Пастернака к «905 году», кончав­шееся «ты бежишь не одних толстосумов — все ничтожное мерзко тебе».

Щель «Не посочувствовать ли человеку в футляре, который прячет­ся в мир, где есть хотя бы слово anthropos, человек?» спросил А Л. Ренанский.

Что знает волна о море? Сайд Исфаганский

Э Буква Э была приметою иностранных слов, писали Эва и Эв­рипид, но «Етот»; еще Грот жаловался на |еканье от иных на­писаний. Теперь, кажется, наоборот Е от церковных написа­ний (в словах, пришедших еще до изобретения буквы Э) ка­жется престижнее: Ефес, Елевсин выше, чем Эфес, Элевсин. Ср. ПРЕСТИЖ.

Э Для Северянина это был еще знак иностранной элегантнос­ти: он писал «шоффэр» и «грезэрка», и даже французское на­писание Embassadeur рифмовал с русским «пример». За ним

последовала Цветаева: написав имя Lausun по-русски «Лозэн», она стала по аналогии писать «Антуанэтта», «Розанэтта», а само это имя рифмовать с «измен» и даже с «Reine».

Эпиграф Композитор Гаджиев написал сочинение, переписав Шоста­ковича и лишь орнаментировав на восточный лад. Это заме­тили, встало дело о плагиате, он поспешил к Ш. и принес за­писку: «Подтверждаю, что сочинение Г. не имеет с моим ни­чего общего» — Шостакович, чтобы отстали, подписывал всё. Эту записку надо бы печатать эпиграфом при сочинении Гад-жиева, но где она — сейчас неизвестно.

Экология «Если ты хочешь, чтобы курица неслась, терпи ее кудахтанье», англ. пословица.

Эколог с Алтая сказал по радио: сам народ сознает экологический кризис и сложил, например, современную экологическую частушку: Маленькая рыбка, жареный карась, где твоя улыб­ка, что была вчерась?

Экзигзаг предпочитал говорить в детстве И. С. Ефимов, оттого что трех­сложное слово лучше передавало изломанность («Об иск и худож», 1977, 68).

Эдип версии его смерти: по FGrH, он был сыном Гелиоса и погиб на поле брани. (А может быть, его убили разбойники? спро­сил И. О. — Может быть, это у них наследственное?) С. А го­ворил, что разноречия в евангелиях лучше всего свидетель­ствуют об историчности Христа: если бы его выдумывали, то постарались бы свести концы с концами. Ср. ПРОГРЕСС.

«Энтропическая доброта В. Соловьева — как будто он обогревал собою очень большую комнату, з которую мог войти всякий, даже Велич­ко» (Е. Р.).

Экономика Ремизов «народные говоры и допетровскую письменность превратил в колонию, в источник сырья для футуристичес­кой промышленности» (Н. Ульянов, ЕжРО, 1990, 277).

Экономика (На редсовете РГГУ). «Две самые высокооплачиваемые женс­кие профессии — путана и печатница; первая дешевеет из-за избыточного предложения, вторая дорожает из-за недостаточ­ного; а начальство этого не понимает и удивляется расходам».

Этажерка Разговор, когда российскую делегацию везли — целым кон­тейнером — на пушкинскую конференцию в Мэдисон: «Вы летали на этажерках? я летала — из Горького в Болдино; пе­ред глазами — ноги пилота, тряска вверх и вниз, сосед сказал: как в телеге по небу едешь».

зоз

Эволюция О. Форш рассказывала о докторе Шапиро, который считал: Бога еще нет, есть дьявол, медленно эволюционирующий в Бога (А. Штейнб., 190).

Юмор В одном издательстве меня попросили написать, что я еще переводил: вдруг можно будет переиздать? Увидев в списке «Поэзию вагантов», удивились: «Так у вас есть и чувство юмо­ра?» — «Нет», сказал я: см. ГЛАВНЫЕ ВЕЩИ. — Б. Усп. сказал: есть языки комические и некомические: комичен английский и китайский, из-за обилия омонимов, и русский, из-за оби­лия синонимов, русских и церковнославянских; а французс­кий не комичен, он афористичен.

Язычество Поливанов сказал Жолковскому: вы живете в Америке, для вас заборная эротика — экзотическое эстетство («нам, татарам, все равно»), а для нас малоприятная повседневность, поэто­му нам она противна. Так каролингские поэты были подозри­тельны к светлому античному язычеству, потому что рядом с ними было темное саксонское язычество.

Ять Говорят, что готовится конференция по восстановлению этой буквы: некоторые считают, что развал культуры пошел от облегченного образования. Может быть, нужна кампания по возрождению (скажем, 50%-ной) неграмотности? с восста­новлением юсов большого и малого?

Я Илл. Вас. Васильчикова назначили председателем Государ­ственного совета. «Всю ночь не мог заснуть: до чего мы до­жили! на такую должность лучше меня никого не нашли» (Соллогуб, 158).

Яйца «Требуют, чтобы мы несли золотые яйца только затем, чтобы нас тотчас резали».

Ясность «Таким образом, этот вопрос совершенно ясен, что говорит о его недостаточной изученности».

Ясность Ясно будешь писать — стихи твои лучше не станут, Будешь писать темно — тоже не станут, учти!

(Рафаэль Альберта)

«Зачем блюду торопиться к ужину?» (Письма С. Кржижановского)

VI. ВРАТА УЧЕНОСТИ

Первый шедевр в вашей жизни? Что это было? Кто сказал, что это ше­девр? Или это собственное — сразу — восприятие? Или титул присвоен позже?

Из анкеты

Вначале было имя. Взрослые разговаривали и упоминали Евгения Онегина, Пико­вую Даму, Анну Каренину, Чарли Чаплина, причем ясно было, что это были не их знакомые, а персонажи из другого, тайного их мира, для детей закрытого. Ст воп­росов они отмахивались — некогда и слишком сложно. Чтобы проникнуть в их мир, нужно было запомнить и разгадать имена.

Имя Пушкина не произносилось — оно как бы самоподразумевалось. Когда я в пять лет спросил бабушку: «А кто такой Пушкин?», она изумилась: «Как, ты не зна­ешь Пушкина?» Через месяц я твердил сказки Пушкина наизусть вслух с утра до вечера. А через год началась война. Случилось чудо: в эвакуационном поселке, где вовсе нечего было читать, оказался старый растрепанный однотомник Пушкина. Стихи были непонятны, но завораживающи. Я ходил по бурьянным улицам и пел: «Скажите: кто меж вами купит ценою жизни ночь мою?» Что это значило, было неважно. Потом я много страдал от этой привычки: из-за звуков ускользал смысл. («И слово только шум, когда фонетика — служанка серафима»). Уже подростком, уже много лет зная наизусть тютчевское «как демоны глухонемые, ведут беседу меж собой», я вдруг понял зрительный смысл этой картины — ночные вспышки без­молвных красных зарниц. Это было почти потрясение.

Мне повезло: в том же дошкольном возрасте мне нанедолго попался в руки дру­гой том Пушкина, из полного собрания, с недописанными набросками: «[Колоколь­чик небывалый У меня звенит в ушах,] На заре алой [Серебрится] снежный прах…» Я увидел, что стихи не рождаются такими законченно-мраморными, каки­ми кажутся, что они сочиняются постепенно и с трудом. Наверное, поэтому я стал филологом. Если бы мне случилось хоть раз увидеть, как художник работает над картиной или рисунком и в какой последовательности из ничего возникает что-то, может быть, я лучше понимал бы искусство.

Я рос в доме, где не было даже «Анны Карениной». Тютчева, Фета, Блока я читал по книгам, взятым у знакомых, почти как урок скажем, по полчаса утром перед школой. Они не давались, но я продолжал искать в них те тайные слова, которые делали их паролем взрослого мира. У знакомых же оказалась Большая советская энциклопедия, первое издание с красными корешками. Там были картинки-реп­родукции, но странные: угловатые, грязноватые, страшноватые, не похожие на кар­тинки из детских книжек Взрослые ничего сказать не могли: видно, это был про­пуск в какой-то следующий, еще более узкий круг их мира. Статьи «Декадентство» и «Символизм» тоже были непонятны, хотя имен там было много. Некоторые уда­валось выследить. Четыре потрясения я помню на этом пути, четыре ощущения «неужели это возможно?!» — Брюсов, Белый (книжечка 1940 г. с главой из «Перво­го свидания»), Северянин, Хлебников. Брюсова я до сих пор люблю вопреки моде,

Северянина не люблю, Хлебников не вмещается ни в какую любовь, — но это уже не важно.

Моя мать прирабатывала перепечаткой на машинке. Для кого-то она, вместо тех­нических рукописей, перепечатывала Цветаеву — оригинал долго лежал у нее на столе. (Как я теперь понимаю, это был список невышедшего сборника 1940 г — бережно переплетенный в ужасающий синий шелк с вышитыми цветочками, как на диванных подушках.) Я его читал и перечитывал: сперва с удивлением и непри­язнью, потом все больше привыкая и втягиваясь. Кто такая была Цветаева, я не знал, да и мать, быть может, не знала. Только теперь я понимаю, какая это была удача — прочитать стихи Цветаевой, а потом Мандельштама (по рыжей книжечке 1928 г.), ничего не зная об авторах. Теперешние читатели сперва получают миф о Цветае­вой, а потом уже, как необязательное приложение, ее стихи.

«Вратами своей учености» Ломоносов называл грамматику Смотрицкого, ариф­метику Магницкого и псалтирь Симеона Полоцкого. Врата нашей детской ученос­ти были разными и порой странными: кроссворды (драматург из 8 букв?), викто­рины с ответами (Фадеев — это «Разгром», а Федин — «Города и годы»), игра «Квар­тет», в которой нужно было набрать по четыре карточки с названиями четырех произведений одного автора. Для Достоевского это были «Идиот», «Бесы», «Пре­ступление и наказание», «Униженные и оскорбленные». Я так и остался при тай­ном чувстве, что это — главное, а «Братья Карамазовы» — так, с боку припеку. Мне повезло: школьные учебники истории я прочитал еще до школы с ее обязатель­ным отвращением. В разделах мелким шрифтом там шла культура, иногда даже с портретами: Эсхил-Софокл-Еврипид, Вергилий-Гораций-Овидий. Данте-Петрарка-Боккаччо, Леонардо-Микельанджело-Рафаэль («воплотил чарующую красоту ма­теринства», было сказано, чтобы не называть Мадонну), Рабле-Шекспир-Серван­тес, Корнель-Расин-Мольер, Ли Бо и Ду Фу. Я запоминал эти имена как заклинания, через них шли пути к миру взрослых. Может быть, я не рвался бы так в этот мир, если бы мог довольствоваться тем, что сейчас называется детская и подростковая субкультура; но по разным причинам я чувствовал себя в ней неуютно.

Мы жили в Замоскворечье; Третьяковка, только что из эвакуации, была в чет­верти часа ходьбы. Я ходил туда каждое воскресенье, знал имена, названия и залы наизусть. Но смотреть картины никто меня не учил — только школьные учебники с заданиями «расскажите, что вы видите на этой картинке». Теперь я понимаю, что даже от таких заданий можно было вести ученика к описательскому искусству Дидро и Фромантена. Потом, взрослым, теряясь в Эрмитаже, я сам давал себе зада­ния в духе «Салонов» Дидро, но было поздно. Краски я воспринимал плохо, у меня сдвинуто цветовое зрение. Улавливать композицию было легче. В книгах о худож­никах среди расплывчатых эмоциональных фраз попадались беглые, но понятные мне слова, как построена картина, как сбегаются диагонали в композиционный центр или как передается движение. Я выклевывал эти зерна и старался свести обрывки узнанного во что-то связное. Иногда это удавалось. У меня уже были дети, у знакомых были дети, подруга-учительница привозила из провинции свой класс, я водил их по Третьяковке и Музею изобразительных искусств, стараясь говорить о том, что только что перестало быть непонятным мне самому. Меня останавлива­ли: «Вы не экскурсовод!», я отвечал: «Это я со своими знакомыми». Кто-то запоздав­ший сказал, что старушка-сторожиха в суриковском зале сказала: «Хорошо гово­рил», я вспоминаю об этом с гордостью. Теперь я забыл все, что знал.

Старый русский футурист Сергей Бобров, у которого я бывал десять лет, чтобы просветить меня, листал цветные альбомы швейцарской печати, время от време­ни восклицая «а как выписана эта деталька!» или «какой кусок живописи!» (Эти слова меня всегда пугали, они как бы подразумевали то тайное знание живописи, до ко­торого мне так далеко.) Из его бесед невозможно было вынести никаких зерен в амбар памяти, но когда я в позднем метро возвращался от него домой, то на все лица смотрел как будто промытыми глазами.

С музыкой было хуже. Я патологически глух, в конце музыкальной фразы не помню ее начала, ни одной вещи не могу отличить от другой. (Кроме «Болеро» Ра­веля.) Только из такого состояния я мог задать Боброву отчаянный вопрос: а в чем, собственно, разница между Моцартом и Бетховеном? Бобров, подумав, сказал: «По­мните, у Мольера мещанину во дворянстве объясняют, как писать любовные пись­ма? Ну так вот, Моцарт пишет «Ваши прекрасные глазки заставляют меня умирать от любви; от любви прекрасные ваши глазки умирать меня заставляют, заставляют глазки ваши прекрасные…» итд. А Бетховен пишет «Ваши прекрасные глазки зас­тавляют меня умирать от любви — той любви, которая охватывает все мое суще­ство, — охватывает так, что…» итд.» Я подумал: если бы мне это сказали в семь лет, а не в двадцать семь, то мои отношения с музыкой, может быть, сложились бы ина­че. Впрочем, когда я рассказал этот случай одной музыковедше, она сказала: «Мо­жет быть, лучше так Моцарт едет вдаль в карете и посматривает то направо, то налево, а Бетховен уже приехал и разом окидывает взглядом весь минованный путь». Я об этом к тому, что даже со слепыми и глухими можно говорить о красках и о звуках, нужно только найти язык

Когда мне было десять лет и только что кончилась война, мать разбудила меня ночью и сказала: «Слушай: это по радио концерт Вилли Ферреро, «Полет вальки­рий» Вагнера, всю войну у нас его не исполняли». Я ничего не запомнил, но, навер­ное, будить меня ночью тоже стоило бы чаще.

Книги о композиторах были еще более расплывчато-эмоциональны, чем кни­ги о живописцах. Я пытался втащить себя в музыку без путеводителя и без руково­дителя: два сезона брал по два абонемента на концерты, слушал лучших исполни­телей той сорокалетней давности. Но только один раз я почувствовал что-то, чего не чувствовал ни до, ни после: как будто что-то мгновенно просияло в сознании, и словам не поддается. Играл Рихтер, поэтому никаких выводов отсюда не следует.

Слово, живопись в репродукциях, музыку на пластинках — их можно учиться воспринимать наедине с собой. Театр — нельзя. Я застенчив, в театральной толпе, блеске, шуме мне тяжело. Первым спектаклем, который я видел, были «Проделки Скапена»: ярко, гулко, вихрем, взлетом, стремительно, блистательно (у артистки фамилия Гиацинтова, разве такие в жизни бывают?) — я настолько чувствовал, что мне здесь не место, что, вернувшись домой, забился в угол и плакал весь вечер. Я так и не свыкся с театром: когда я видел незнакомую пьесу, то не поспевал пони­мать действие, когда знакомую — оказывалось, что я заранее так ясно представляю ее себе внутренне, что мне трудно переключиться на то, что сделал режиссер. По­том меня спрашивали: «Почему вы не ходите в театры?» Я отвечал: «Быть театраль­ным зрителем — это тоже профессия, и на нее мне не хватило сил».

То же и кино: действие идет быстро, если за чем-нибудь не уследишь — уже нельзя перевернуть несколько страниц назад, чтобы поправить память. Мне жалко моей невосприимчивости: мы росли в те годы, когда на экранах сплошь шли тро­фейные фильмы из Германии с измененными названиями и без имен: бросовая

продукция пополам с золотым фондом. Если бы было кому подсказать, что есть что, можно было бы многому научиться. Но подсказать было некому. Был фильм «Сети шпионажа*, из которого я на всю жизнь запомнил несколько случайных кад­ров — оказалось, что это «Гибралтар» самого Штернберга. И был югославский фильм «Н-8» (я даже не знаю, «аш-восемь» или «эн-восемь»), ни в каких известных мне книжках не упоминавшийся, но почему-то врезавшийся в память так, что хо­чется сказать ему спасибо. Чтобы стать профессиональным кинозрителем, нужно просматривать фильмы по нескольку раз (а на это не у всякого есть время) или иметь в руках программку: сюжет такой-то, эпизоды такие-то, обратите внимание на такие-то кадры и приемы. Когда кино начиналось, это было делом обычным, а теперь против этого, наверное, будут протестовать так же, как протестуют против десятистраничных дайджестов мировой литературы. Я читал книги по кино, ста­рался смотреть со смыслом: следить за сменой и длительностью кадров, за направ­лением движения. Это не приносило удовольствия. И сейчас, когда я сижу перед Гринуэем или Фассбиндером в телевизоре, я вижу просто смену картинок, где за любой одной может последовать любая другая, и героиня с равной вероятностью может вот сейчас и поцеловать героя, и ударить его. Никому не пожелаю такого удовольствия, но для меня оно не меньше, чем для гоголевского Петрушки.

По музеям, по книгам с репродукциями, по кино я шел с торопливой оглядкой: сейчас я не приготовлен, чтобы воспринять, чтобы понять эту вещь, — вот потом, когда будут время и возможности, то непременно… А так как на все вещи заведомо не хватит времени и возможностей, то сейчас главное — отделить большое от ма­лого (в музеях часто — буквально, по формату), важное от неважного, знаменитое от безвестного, и реже всего — понравившееся от непонравившегося. (Потому что чего стоит мое невежественное «понравилось»?) Разложить по полочкам, иерар-хизировать, структурировать, как говорят мои товарищи. А там — вникнуть, когда время будет. Что считается (как мне, по счастью, подсказали) знаменитым и обще­признанным, то я буду одолевать, не жалея усилий: «Эта книга тебе не нравится? а нравишься ли ты сам этой книге? Это важнее». И через несколько лет перечитыва­ния (по каждому стиховедческому поводу) мне, наконец, понравится скучный Фет, а через несколько страниц внимательного французского вчитывания (без начала и конца, тоже по лингвистическому поводу) понравится хаотический Бальзак, а когда-то в невидимом будущем, может быть, понравится и удушающий Пруст.

Я уже филолог, словесность — моя специальность. И тут — парадокс! — я теряю право на всякое «нравится», на всякий голос вкуса. Я могу и должен описать, как построена вот эта поэма, из каких тонких элементов и каким сложным образом она организована, но мое личное отношение к ней я должен исключить. «Если для вас Эсхил дороже Манилия, вы — не настоящий филолог», говорил А. Э. Хаусмен, английский поэт и сам филолог, больше всего любивший Эсхила, но жизнь посвя­тивший именно всеми забытому Манилию. Если у меня перехватывает горло там, где у Овидия Икар начинает падать в море, то я должен сказать: вот они легко летят над морем и островами, и об этом сказано легкой и плавной стихотворной строч­кой, а вот следующая, через запятую, «…но вот мальчик начинает чересчур радо­ваться удачному полету», и она уже полна ритмических перебоев — как в авиамо­торе, — предвещающих близкую катастрофу. Если вы талантливый педагог, то ваши слушатели почувствуют то же, что и вы. Это трудно: академик Виноградов вспоми­нал, как профессор Зелинский, лучший и красноречивейший русский античник начала века, плакал перед студентами оттого, что не мог найти слов описать те

особенности стиля Горация, которые трогали его сердце. А ограничиться словами «это хорошо», «это прекрасно», «это гениально» он, как профессионал, не имел права. Как специалист я не имею права на восторг, как человек — конечно, имею: нужно только твердо знать, от чьего лица ты сейчас говоришь.

Такова справедливость. Мы выбираем себе специальность и в этой специаль­ности поверяем алгеброй гармонию: ботаник объясняет строение цветка, геолог — горного кряжа, филолог — стихотворения, и никто из них не скажет о своем предмете «красиво», хотя каждый это чувствует (а если анализ мешает ему это чув­ствовать, то лучше ему выбрать другую специальность). За это ботаник получает право спокойно и бездумно сказать «красиво» о горном кряже, а геолог — о сти­хотворении, а филолог о картине, здании, спектакле или фильме. «Бездумно», то есть полагаясь на свой вкус. Некоторые думают, что вкус — это дар природы, оди­наков у всех, а кто чувствует иначе, тот заблуждается. Другие думают, что вкус нам подсказывает (если хотите — навязывает) общество, а какими тонкими способа­ми — мы и сами обычно не сознаем. Я тоже так считаю; поэтому я и решился рас­сказать эти воспоминания о том, как складывался мой вкус и мое безвкусие.

АНТИЧНОСТЬ

Выполняла ли ваша углубленность в античность роль заслона от маразма советской (и, наверно, не только советской) действительности?

Из анкеты

Дети любят заумные слова, а потом взрослые их от этого отучивают. Мне удалось сохранить эту любовь почти до старости. До сих пор помню юмористический рас­сказ про индейца, которого звали Угобичибугочибипаупаукиписвискививичинбул, что будто бы значило «маленькая ящерица, сидящая на сухом дереве, с хвостом, свешивающимся до земли». (Так Крученых приводил на пушкинскую заумь приме­ры из «Джона Теннера») Я полюбил историю и географию, потому что в них было много заумных имен и названий. В географии — главным образом в экзотических странах. В истории — главным образом в древности и в средние века. Мне повезло прочитать школьные, а потом университетские учебники раньше, чем по ним при­шлось учиться, и они звучали как музыка. Но лишь пока не начиналась история нового времени: в ней почему-то имена исчезали, а оставались сословия, классы и партии. Поэтому древность была интереснее. Мне еще раз повезло: в доме у моего товарища было много книг античных авторов в русских переводах, и к концу шко­лы я успел их прочесть и полюбить. Когда я кончал школу, то твердо знал, что хочу изучать античность: в нее можно было спрятаться от современности. Я только ко­лебался, идти ли мне на исторический факультет или на филологический. Я по­шел на филологический, рассудив: на филологическом легче научиться истории, чем на историческом — филологии. Оказалось, что я рассудил правильно.

Сейчас классическое отделение на филфаке МГУ — одно из самых престижных. В 1952 году, наоборот, туда загоняли силою. Сталин под конец жизни захотел на­ряду со многим прочим возродить классические гимназии: ввел раздельное обра-

зование и школьную форму, а потом стал вводить латинский язык Для этого нуж­но было очень много латинских учителей, их должны были дать классические от­деления, а на классические отделения никто не шел: молодые люди рвались ближе к жизни. Поэтому тем, кто не набрал проходной балл на русское или романо-гер-манское отделение, говорили: или забирайте документы, или зачисляйтесь на клас­сическое. На первом курсе набралось 25 человек, из них по доброй воле — двое; как все остальные ненавидели свою античную специальность, объяснять не надо. Прошло три года, Сталин умер, стало ясно, что классических гимназий не будет, и деканат нехотя предложил: пусть, кто хочет, переходит на русское, им даже дадут лишний год, чтобы доедать предметы русской программы. Перешла только поло­вина; 12 человек остались на классическом до конца, хорошо понимая, что с рабо­той им будет трудно. Это значит, что на классическом отделении были очень хо­рошие преподаватели: они учили так, что люди стали любить ненавистную антич­ность.

Хорошие — не значит главные или славные. Заведующим кафедрой был Н. Ф. Дератани — партийный человек, высокий, сухой, выцветший, скучный; когда-то перед революцией он даже напечатал диссертацию об Овидии на латинском язы­ке, где вместо in Tristibus всюду было написано in Tristiis. Он уже был нарицатель­ным именем: «Дератани» называлась хрестоматия по античной литературе, по ко­торой учились 40 лет. Самым популярным был С. И. Радциг — белоснежная голова над черным пиджаком, розовое лицо, сутулые плечи и гулкий голос, которым он пел над завороженным первым курсом всех отделений строчки Гомера по-гречес­ки и пересказы всего остального: он читал общий курс античной литературы, и когда учившиеся на филфаке при встрече обменивались воспоминаниями, то па­ролем было: «А Радциг!..» Но глубже, чем для первого курса, он не рассказывал ни­когда и ничего. Больше всего мне дали преподаватели языков. Греческий нашей группе преподавал А Н. Попов (тоже нарицательный: «Попов и Шендяпин» назы­вался учебник латинского языка), латынь — К. Ф. Мейер. Попов — круглый, быст­рый, с седой бородкой, с острой указкой, ни на секунду не дававший отвлечься, — был особенно хорош, когда изредка отвлекался сам: прижмуривал глаза и дикто­вал для перевода на греческий стихи А. К Толстого (условные предложения: «И если б — курган-твой-высокий — сравнялся бы! с полем пустым — то сла-ава, разлив-шись-далеко-была-бы-курганом-твоим») или приводил примеры из семантики по Бреалю своей молодости («по-русски «клеветать» — от «клевать», а по-гречески «ди-абаллейн» — «разбрасывать» худую молву, отсюда — сам «диавол»-клеветник»). Я бывал у него и после университета — это было еще интереснее. Мейер, медленный и твердый, с больной ногой, тяжело опиравшийся на палку с белым горбуном на головке, не отвлекался никогда; но латинские правила выстраивались у него в та­кие логические батальоны, что следить за ними было интереснее, чем за любыми отвлечениями. Все они были дореволюционной формации, все они пересижива­ли двадцать пореволюционных лет, как могли: Дератани писал предисловия к ан­тичным книжкам «Академии» (выводя всех поэтов из товарно-денежных отноше­ний, это было как заклинание), Попов, кажется, работал юрисконсультом, Мейер преподавал математику в артиллерийском училище. Когда перед войной филоло­гию возобновили и С. И. Соболевский стал собирать преподавателей, Мейер ска­зал было: «Да мы, наверное, все забыли…», но Соболевский ответил: «Не так мы вас учили, чтобы за какие-то двадцать лет все забыть!» — и Мейер смолк.

С нами им было скучно: кончали мы приблизительно с такими же знаниями, с какими дореволюционный гимназист кончал гимназию. Я учился плохо: рано по­нял, что литературоведение мне интереснее лингвистики, а латинская литература интереснее греческой, и сосредоточился только на ней. Это потому, что у меня нет способности к языкам, и латинский язык мне давался легче, чем греческий, — как и всякому. (Старый А. И. Доватур говорил: латинский язык выучить можно, а гре­ческий нельзя, потому что это не один язык, а много: в разных жанрах, диалектах, эпохах итд). По-латыни я рано стал, сверх университетских заданий, читать не­урочные тексты, а по-гречески это не получалось. По-латыни научился читать без словаря, по-гречески — только со словарем. (Однажды Р. Д Тименчик попросил меня перевести записку А. Волынского к И. Анненскому на греческом языке: они побранились в редакции «Аполлона», и на следующий день Волынский написал Анненскому, что просит прощения за сказанное, однако все-таки лучше бы Аннен-ский сидел со своим Еврипидом и не вмешивался в современное искусство. Лишь переведя до конца, я понял, что переводил не с древнегреческого, а с новогречес­кой кафаревусы — видимо, Волынский научился ей в Константинополе и на Афо­не.) Потом я много переводил и с латинского, и с греческого, но с греческого все­гда неуверенно и всегда сверяясь с английским или французским параллельным переводом. Когда кончал большой греческий перевод, то с удовольствием чувство­вал: ну, на этой работе я наконец-то выучил язык. Но проходило несколько меся­цев, усвоенное выветривалось, и за новый перевод я опять брался как будто от нуля. С латинским языком этого не было.

Что такое наука, наши учителя не задумывались: по здоровой инерции, для них это было то, с чем они расстались в 1914 г., без всяких изменений. От всего, о чем разговаривали на других кафедрах, они отгораживались — тоже из чувства очень здорового самосохранения. Только однажды худенький седой А. С. Ахманов, рас­сказывавший нам историю греческой философии, мимоходом бросил: «Прежде чем спорить, что такое реализм, нужно договориться, что такое res». (В 1955 г. В. Зве-гинцев, читая нам, второсортным, — славистам, восточникам, античникам — крат­кий курс общей лингвистики, сказал: «По такому-то вопросу такие-то думают так-то, такие-то так-то, а общего мнения нет». Это было ошеломляюще: до того нам с кафедры объявлялись только истины в последней инстанции.) Есть библиографи­ческий ежегодник, без которого не может существовать античник, «L’Annee philo-logique» — за пять лет мы не слышали о нем ни разу, я открыл его существование из случайной сноски в какой-то книге. Я учился только по книгам; потом объяснял молодым студентам: «Университет — это пять лет самообразования на государ­ственный счет, с некоторыми помехами, вроде посещения лекций, но преодоли­мыми». «У кого учились?» быстро спросил меня недавно один поэт, имея в виду, конечно, не только классическую филологию. «У книг», — ответил я. «А-а, подки­дыш!» — воскликнул он с видимой радостью. Я согласился. Перемены на класси­ческой кафедре начались уже после нас — когда сперва там стал студентом Аве-ринцев, а потом стала заведующей Тахо-Годи. «Когда К. П. Полонская вслед за Аве-ринцевым вместо «новая комедия» стала говорить «пеа», мы поняли, что началась другая эпоха», — сказала мне Т. В.

Страшно подумать, первую работу на втором курсе я написал, по-нынешнему выражаясь, о структурных аналогиях комедий Аристофана и «Мистерии-буфф» Ма­яковского — зная Аристофана, разумеется, только по переводам. Потом, опамято­вавшись, я занялся выискиванием политических намеков в литературных сатирах

и посланиях Горация — это советская филология приучила нас к тому, что глав­ное в литературе — это общественная борьба. Попутно я разобрал композицию этих стихотворений и на всю жизнь усвоил, что нет такого хаоса, в котором при желании нельзя было бы выследить блистательный порядок. Этими разборами я и стал потом заниматься; посторонние называли это структурализмом. Видимо, это детскую страсть к заумным звукам {поллоймен клетой, апигой д’эклектой! — зва­ный, но не избранный, это я) я отрабатывал сочинением сухих всеохватных ком­позиционных схем.

После университета я служил тридцать лет и три года в Институте мировой литературы, в античном секторе. Нас было десять человек, мы писали коллектив­ные труды, потому что монографии не поощрялись: в монографию легче просколь­знуть чему-нибудь оригинальному и нестандартному. «Коллективный труд» — это значит мучительно придумывалась общая тема, потом каждый писал о ней на при­вычном ему материале, а тот материал, с которым никому не хотелось связывать­ся, приходилось брать мне. Книга по античной литературе без упоминания о гре­ческой трагедии выглядела бы неприлично — пришлось написать о сюжетосло-жении трагедии, которой я никогда не занимался (разумеется, перечитав 33 траге­дии больше по переводам, чем по подлинникам). Жаль, что не случилось так же написать о сюжетосложении комедии — это было бы интереснее. У В. Шкловского есть книжка случайных статей «Поденщина», где он пишет, что время умнее нас, и поденщина, которую нам заказывают, бывает важнее, чем шедевры, о которых мы только мечтаем. Я тоже так думаю.

Мой шеф по античному сектору ИМЛИ, Федор Александрович Петровский (Де­ратани когда-то выжил его из университета) был очень хороший переводчик. «Ему повезло в 1930-х попасть в архангельскую ссылку, — говорила М. Е. Грабарь-Пас-сек, — без этого уединения он никогда бы не перевел своего Лукреция». Когда нуж­но было составлять личный план работы на следующий год, он говорил: «Я — как Акакий Акакиевич: ему предлагали повышение, а он говорил: «мне бы лучше что-нибудь переписать»; так и я: мне бы лучше чего-нибудь перевести». Я умею писать стихи, но писать мне не о чем, поэтому я тоже стал переводчиком. Переводя, чита­ешь текст внимательнее всего: переводы научили меня античности больше, чем что-нибудь иное. Интереснее всего было переводить тех, с кем я меньше всего чувство­вал внутреннего сходства, — оды Пиндара, «Науку любви» Овидия: это как будто расширяло душевный опыт.

При переводах были научно-популярные вступительные статьи и комментарии. Я рос на античных переводах со статьями и комментариями Ф. Ф. Зелинского и ста­рался отрабатывать то удовольствие, которое когда-то получил от них. («А я с Зе­линским сидел рядом в варшавском бомбоубежище в 1939-м, — сказал Ю. Г. Кон из Петрозаводской консерватории, один из самых светлых людей и умных собеседни­ков, каких я встречал. — Он тряс седой головой, смотрел сумасшедшими глазами и прижимал к груди рукописи». Кон был официально признанным покойником: в 1939-м он ушел от немцев пешком на восток, в 1941-м его с остальными повезли в Сибирь, он был в таком виде, что для облегчения эшелона его на каком-то полустан­ке записали покойником и выгрузили, но он чудом отлежался, дошел до Ташкента, там доучился, стал преподавать, а потом перебрался в Петрозаводск) Я хорошо по­мню, как я рос, какие книги читал, чего мне не хватало, и я старался дать новым чи­тателям именно то, чего мне не хватало. Разумеется, статьи мои были компилятив­ные: чтобы донести до русского читателя как можно больше из того, до чего доду­малась западная филология насчет Горация или Вергилия. Тот же Зелинский когда-

то написал про позднюю античность: «В предчувствии наступающих темных веков она словно торопилась упаковать самое необходимое свое добро в удобосохраняе-мые компендии, вроде Марциана Капеллы или Исидора Севильского». Точно так же и я старался покрепче логически связать обрывки прочитанного и потуже их умять в полтора листа вступительной статьи к очередному античному автору. Потом иногда с удивлением приходилось слышать: «Какие у вас оригинальные мысли!» Вероятно, они появлялись сами собой от переупаковки чужого.

Комментарии тоже были компилятивные, «импортные» — я выпустил больше де­сятка комментариев к своим и чужим переводам, и в них была только одна моя соб­ственная находка (к «Ибису» Овидия, про смерть Неоптолема). Для комментариев пришлось вырабатывать новые формы. Сто лет назад комментарии были рассчита­ны на читателя, который после школы сохранял смутное общее представление об античной истории и культуре, и нужно было только подсказывать ему отдельные полузабытые частности. Теперь наоборот, читатель обычно знает частности (кто такой Сократ, кто такая Венера), но ни в какую систему они в его голове не склады­ваются. Стало быть, главное в современном комментарии — не построчные приме­чания к отдельным именам, а общая преамбула о сочинении в целом и о той культу­ре, в которую оно вписывается. Постепенно стало удаваться продвигать их в печать именно так, впервые, пожалуй, — в комментарии Е. Г. Рабинович к трагедиям Сенеки в «Литературных памятниках». Не обходилось без сопротивления. Комментируя Овидия, я перед примечаниями к каждой элегии написал, как спокон века писалось при комментариях к латинскому подлиннику: «Обращение (стихи такие-то), описа­ние своих забот (такие-то), отступление с мифом о Медее (такие-то)» итд Редактор (а это был лучший редактор над «Литпамятниками» за тридцать лет) возмутился: «Это неуважение к читателю: может быть, вы и к «Погасло дневное светило» будете со­ставлять такое оглавление?» Я подумал: а почему бы нет? — но, конечно, пришлось отступить, а сведения об овидиевской композиции вводить в комментарий обход­ными маневрами. Бывают эпохи, когда комментарий — самое надежное просвети­тельское средство. Так, Кантемир снабжал свои переводы Горация (а Тредиаков-ский — Роллена) примечаниями к каждому слову, из которых складывалась целая подстраничная энциклопедия римской литературы и жизни.

Комментарий хорош, когда написан просто. Мне помогало прямолинейное мышление — от природы и от советской школы. Однажды шла речь о том, что ан­тичная культура была более устной, чем наша: читали только вслух, больше запо­минали наизусть, чтили красноречие итд. Я сказал: «Это оттого, что античные свит­ки нужно было держать двумя руками, так что нельзя было делать выписки и при­ходилось брать памятью». С. С. Аверинцев очень хорошо ко мне относится, но тут и он взволновался: «Нельзя же так упрощенно, есть же ведь такая вещь, как Zeitgeist* итд. Наверное, есть, но мне она доступна лишь через материалистический черный ход. Однажды я говорил студентам, как от изобретения второй рукояти на круглом щите родилась пешая фаланга, а от нее греческая демократия; а от изобретения стремени — тяжеловооруженная коннипа и от нее феодализм. Я получил записку: <И вам не стыдно предлагать такие примитивно марксистские объяснения?» Я ска­зал, что это домыслы как раз буржуазных ученых, марксисты же, хоть и клялись материальной культурой и средствами производства, представляли их себе очень смутно. Кажется, мне не поверили.

В разговоре с маленькими упрощение позволительней. Я написал детскую книж­ку «Занимательная Греция». У Мольера педант говорит «Я предпринял великое дело:

переложить всю римскую историю в мадригалы»; а я — всю греческую историю в анекдоты. (О технике греческого анекдота я всю жизнь мечтал написать исследо­вание, но написал только две страницы — в преамбуле к одному комментарию.) Писал я для среднего школьного возраста, знающего о Греции ровно столько, сколь­ко написано в учебнике Коровкина, потом прочитал несколько глав перед студен­тами — им оказалось интересно; потом перед повышающимися преподавателями — им тоже оказалось интересно. Философы говорили: «Все очень хорошо, но про философию, конечно, слабее»; искусствоведы говорили: «Все очень хорошо, но про искусство, конечно, слабее»; я заключил, что вышло как раз то, что нужно. Может быть, поэтому, а может быть, по чему другому книжка прождала издания четыр­надцать лет. Я думаю, что это самое полезное, что я сделал по части античности.

Античность не для одного меня была щелью, чтобы спрятаться от современно­сти. Я был временно исполняющим обязанности филолога-классика в узком про­межутке между теми, кто нас учил, и теми, кто пришел очень скоро после нас. Я постарался сделать эту щель попросторнее и покомфортнее и пошел искать себе другую щель.

СТИХОВЕДЕНИЕ

Стиховедение и стихи, алгебра и стихия — что дает «поэтическая наука* стиху!’Изучение поэзии помо­гает ли вам лучше «понимать» и «чувствовать» поэзию?

Из анкеты

Меня спросили: зачем мне понадобилось кроме античности заниматься стихове­дением. Я ответил: «У меня на стенке висит детская картинка: берег речки, мишка с восторгом удит рыбу из речки и бросает в ведерко, а за его спиной зайчик с таким же восторгом удит рыбу из этого мишкиного ведерка. Античностью я занимаюсь, как этот заяц, — с материалом, уже исследованным и переисследованным нашими предшественниками. А стиховедением — как мишка, — с материалом нетронутым, где все нужно самому отыскивать и обсчитывать с самого начала. Интересно и то и другое».

В эвакуации, где было нечего читать, случился номер журнала «Костер» (кажет­ся, 1938, 1), а в нем две страницы литконсультаций юным авторам — по некото­рым признакам, Л. Успенского. Одна страница — по прозе; там цитировался са­мый гениальный зачин, какой я знаю: рассказ назывался «Сын фельдшера», а пер­вые фразы были: «Отец сына был фельдшер. А сын отца был сын фельдшера». Дру­гая — по поэзии: там объяснялось, что одно и то же четверостишие можно напи­сать ямбом, хореем, дактилем, анапестом и амфибрахием: «Утро раннее настало», «Вот утро раннее настало», «Раннее утро настало», «Вот и раннее утро настало», «Вот раннее утро настало». Загадочные слова «ямб» и «хорей» я уже встречал в «Евгении Онегине» и был заинтересован. Когда мы вернулись в Москву и мать устроилась в Радиокомитет, я попросил из библиотеки что-нибудь по стихосложению. Она при­несла две книжки: С. Бобров, «Новое о стихосложении Пушкина», 1915, и Б. Ярхо

(и др.), «Метрический справочник к стихотворениям Пушкина», 1934. (Хорошая библиотека была в Радиокомитете.) У Боброва поминались еще более загадочные «корзины», «крыши» и «прямоугольники», в «Справочнике» были сплошные табли­цы с цифрами, а у меня с арифметикой всегда не ладилось. Мне было десять лет, я ничего не понял, но не испугался, и это, видимо, решило мою судьбу.

Потом русский писатель Алексей Югов, которому моя мать перепечатывала ру­кописи («Ахилл был скиф…»), подарил мне за ненадобностью книгу Белого «Ритм как диалектика»; после этого мне ничто было не страшно. Я отыскал среди 300 непонятных страниц три понятные и стал на уроках химии самостоятельно выс­читывать кривые ритмической композиции. Потом откуда-то появились «О сти­хе» Томашевского и «Трактат» Шенгели, и таким же образом, обезьянничая, с деся­того перечитывания я научился и их методикам. Только таким подражательством я и учился всю жизнь. Университет ничего мне не прибавил — даже Бонди.

С. М. Бонди по начавшейся оттепели возобновил тогда курс по стихосложению. На лекции о сложном дольнике он для иллюстрации прочитал «Гайдука Хризича» из «Песен западных славян», как обычно, с замечательной четкостью выделяя голо­сом каждый ритмический ход. Потом вдруг, неожиданно присев по-охотничьи: «А я вот с уверенностью скажу: никто! из вас! этого стихотворения! ведь не читал! — Правильно?» Я съежился: можно ли так оскорбительно думать о русистах 111—IV курса? И тут вся круглая аудитория со всех сторон радостно грянула: «Правильно! не читали!» Я съежился еще больше. К подсчетам и графикам Бонди относился со сдержанной неприязнью: зачем столько считать, когда и так слышно? Ему казалось, что подсчеты не помогают, а мешают слуху, чтобы ввести нас в заблуждение. По­том он однажды рассказывал: «Андрей Белый делал доклад о ритме и смысле в «Мед­ном всаднике» — критиковали его очень сильно. Возвращаемся после заседания, он не может успокоиться: «Пусть я бездарен, но метод мой — гениален!» — «Да нет, — говорю я ему, — это вы, Борис Николаевич, гениальны, а метод ваш бездарен…»»

О монографии К. Тарановского, который просчитал 300 ООО строк ямбов и хореев в подкрепление той теории ритма, которую принимал и сам Бонди, он го­ворил уважительно, но с недоумением в голосе: стоило ли?.. Я услышал о ней впер­вые и с трудом отыскал ее по-сербски в Ленинке. Было очень завидно не таланту автора, это уж от бога, а трудолюбию: просчитал больше, чем Томашевский и Шен­гели, вместе взятые! Захотелось сделать что-нибудь похожее хотя бы количествен­но; я стал подсчитывать 3-иктные дольники от Блока до Игоря Кобзева и удивился, какие сами собой получаются складные результаты. Когда удалось напечатать пер­вые работы, я отважился послать их Тарановскому, завязалась переписка. Когда в начале 1970-х Тарановский в первый раз, еще туристом, должен был приехать в СССР (толстые очки, седые бакенбарды…), меня вызвали в гостиницу «Москва»: «Вы будете с ним встречаться — извольте потом представить сведения о нем и его по­ведении». Я представил большой панегирик и его учености, и его лояльности, ко­пия у меня сохранилась. Больше меня не вербовали, но панегирик, видимо, учли: в следующий раз он приехал уже на полгода по научному обмену, мы разговаривали каждую неделю, и он намекал, осторожно и усмешливо, что знает об этом моем произведении. Но в эти годы он уже занимался не ритмикой, а семантикой стиха — только что вышла его книга о контекстах и подтекстах у Мандельштама. Потом я стал подражать ему и в этой области — но это уже к стиховедению не относится.

С арифметикой у меня так и не наладились отношения. («Сколько будет один да один да один да один да один?» — «Как?» спросила Алиса. «Она не знает сложения!» —

объявила Королева».) Я начинал считать ударения на деревянных конторских сче­тах, потом на железном арифмометре с крутящейся, как у мясорубки, ручкой, потом на портативном калькуляторе. Но лучший прибор для одновременного счета не­скольких предметов, сказали мне, — это медицинская машинка для подсчета кровя­ных телец в поле зрения микроскопа, а такой у меня не было. В таблицах сумма по столбцам и сумма по строкам никак не хотели сходиться; какими хитростями я их одолевал — не буду об этом рассказывать. Доверительные интервалы надежности результатов я (как и мои предшественники и сверстники) подсчитывал очень ред­ко, здесь потомки еще сделают охлаждающие оговорки к нашим открытиям. Впро­чем, таблицы с цифрами мало кто читает в моей книге «Современный русский стих», 1974, с.337, неправильно суммированы подсчеты по тактовику Блока и поэтому не­правильны все выводы из них, но за 25 лет никто этого не заметил.

Меня много раз спрашивали, не убивают ли подсчеты алгеброй гармонию, не мешают ли они непосредственному наслаждению поэзией. Я отвечал: нет, помога­ют. Неправильно думать (как Бонди), будто всё и так слышно: многие мелочи, из которых складывается гармония, лежат ниже уровня сознания и непосредственно слухом не отмечаются; только когда нащупаешь их подсчетами, начинаешь их за­мечать. (Нащупывать приходится путем проб и ошибок; сколько на этом пути сде­лано трудоемких подсчетов, оказавшихся излишними, — не счесть.) Кроме того, подсчеты требуют медленного чтения и перечитывания стихов, а это полезно. Мне не случилось в молодости полюбить стихи Фета — так уж сложились обстоятель­ства, я лучше знал пародии на Фета, чем самого Фета. А я знал, что Фет заслуживает любви. И вот я стал каждую свою стиховедческую тему разрабатывать сперва на стихах Фета. Ритм словоразделов, связи слов в стихе, расположение фраз в строфе — что бы это ни было, я сперва смотрел и подсчитывал, как это получается у Фета, а потом уже — у других поэтов. С каждым перечитыванием стихи все глубже запа­дали в подсознание. И после десяти или двадцати таких упражнений внимания я почувствовал, что научился любить Фета. Я хорошо понимаю, что это — черта лич­ная: другим (и многим) анализировать поэзию, поверять алгеброй гармонию зна­чит убивать художественное наслаждение от нее. Ничего плохого в таком отноше­нии нет, просто это значит, что такому человеку противопоказано заниматься филологией — как близорукому водить машину и т. п. Ведь филолог — это не тот, кто, читая стихотворение, чувствует что-то особенное, как никто другой; он чув­ствует то же, что и всякий, только в отличие от всякого он дает себе отчет в том, почему он это чувствует «вот это место для меня выделяется, потому что здесь нео­бычный словесный оборот, а вот это — потому что в нем аллитерация» и т. д. А дальше он спрашивает себя, почему этот оборот кажется ему необычным, а это сочетание звуков аллитерацией, и тут уже начинается научная работа с сопостав­лениями, подсчетами и всем прочим.

Красота с детства пугала меня, на нее было больно смотреть, как на солнце. («Красота страшна, — вам скажут…») Я до сих пор не могу отличить красивого лица или пейзажа от некрасивого — боюсь об этом думать. Моим детям над книгами с картинками я говорил: «Такое лицо считается (или: считалось) красивым». В му­зеях, под толстыми стеклами, красота казалась укрощенной и уже не такой опас­ной — как звери в клетках. Разбирать, как устроены стихи — ритм, стиль, образы и мотивы, — означало исследовать повадки и обычаи красоты: дознаваться, с какой стороны она может неожиданно на тебя напасть и подмять под себя. Долгие под­счеты успокаивали душу цифротерапией. Поэтому же было приятно умножать ма-

териал, рядом с Пушкиным подсчитывать Дельвига, а рядом с Блоком Игоря Коб-зева: это было демократичнее, гений не противопоставлялся детям ничтожным мира, а вырастал из них и опирался на них. Здесь работало и тщеславие: если я изучаю третьестепенных поэтов, то, может быть, кто-нибудь когда-нибудь будет вот так же изучать и третьестепенных литературоведов. Сейчас я занимаюсь не столько ритмом, сколько синтаксисом стиха: выявлением ритмо-синтаксических и рифмо-синтаксических клише. Когда я нахожу в такой-то ритмической форме у Пушкина вереницу строк «Его тоскующую лень», «Ее рассеянную лень», «Вдался в за­думчивую лень», «Сойду в таинственную сень», «Лесов таинственная сень», «Она в ос­тавленную сень», «Едва рождающийся день», «Его страдальческая тень», «Его развен­чанную тень», а потому Блока «Твоя развенчанная тень», а потом у Ахматовой «Твоя страдальческая тень», то я радуюсь, потому что это значит стихи поэту диктует не откровение, мне недоступное, а привычка, которую я могу проследить и понять. Меня спрашивают «Вам не жалко лишать поэзию ее тайн?» Я отвечаю: нет, потому что тайн в поэзии бесконечно много, хватит на всех. Если угодно красивое сравнение, то поэт это конкистадор, а стиховед — колонист он осваивает, осмысляет завоеванное про­странство и этим побуждает поэта двигаться дальше, на новые поиски.

Зачем вообще нужна поэзия — только ли ради тайн красоты? В каждой культуре есть некоторое количество текстов повышенной важности, рассчитанных на запо­минание и повторение. Чтобы лучше запомниться, они складывались не в произ­вольной, а в скованной форме: с ритмом, рифмой, параллелизмом, аллитерациями и пр. Ритм или аллитерация помогали припомнить случайно забытое слово. Язык в скованных формах должен был изворачиваться, напрягать все свои запасные силы (как при гимнастике), использовать необычные слова и обороты. А все необычное поражает наше внимание, в том числе и эстетическое внимание: заставляет задумы­ваться, «красиво это или некрасиво?» Таким образом, первая человеческая потреб­ность, на которую отвечает поэзия, — это потребность ощутить себя носителем своей культуры, товарищем других ее носителей: грубо говоря, русская культура — это сообщество людей, читавших Пушкина или хотя бы слышавших о нем. (Когда после поэзии родилась художественная проза, то стало возможным вместо Пушкина под­ставить имена Толстого и Достоевского; но пока проза не полностью вытеснила поэзию, привилегированный статус стихотворных строк все еще сохраняется, и мы чувствуем, что Надсон хоть в какой-то мелочи, а выше Толстого.) И только вторая потребность, на которую отвечает поэзия, — эстетическая, потребность выделить из окружающего мира что-то красивое и радоваться этому красивому. При этом критерии красивого различны — исторически, социально, индивидуально; поэто­му и эту вторую потребность можно свести к первой: когда я люблю Блока или Вы­соцкого, этим я себя приписываю к субкультуре тех моих современников, вкус ко­торых предпочитает первого или предпочитает второго. Вкус может сплачивать (и раскалывать) общество не меньше, чем, например, вера.

А может быть, можно сказать проще: я люблю стихи, они приносили и прино­сят мне радость, и я чувствую нравственную обязанность в благодарность перед поэзией отработать эту радость. Я ученый, аналитик и делаю это, как умею: разы­маю поэзию, как труп, и жонглирую ее элементами и структурами. Как жонглер Богоматери.

При советской власти стиховедение всегда было под подозрением в формализ­ме: нельзя разымать произведение, как труп, нельзя изучать стих в отрыве от темы и идеи. В учебниках о нем упоминалось только потому, что Л. И. Тимофеев (когда-

то аспирант Б. И. Ярхо, сам начинавший с толковых подсчетов) придумал защит­ную формулу: идеи реализуются в характерах, характеры в интонациях, а стих есть типизированная форма эмоциональной интонации. Первой книгой о стихе пос­ле 20 мертвых лет были «Очерки теории и истории русского стиха» Тимофеева, 1958. Я написал на нее рецензию с критическими замечаниями и пошел показать их Тимофееву: больной, тяжелый, на костылях, он когда-то читал нам на первом курсе теорию литературы. Он сказал: «С замечаниями я не согласен, но, если в жур­нале будут спрашивать, скажите, что поддерживаю». По молодости мне показалось это естественным, лишь позже я понял, что так поступил бы далеко не всякий. По­том он был редактором двух моих книг, очень несогласных с ним, но не изменил в них ни единого слова. Свою предсмертную книгу он подарил мне с надписью из Блока: «Враждебные на всех путях (Быть может, кроме самых тайных)…» Тимофеев начал собирать в Институте мировой литературы группу стиховедов — сперва это были ветераны: С. П. Бобров, А. П. Квятковский, М. П. Штокмар, В. А. Никонов, кото­рых слушали несколько молодых людей, потом это превратилось в ежегодные кон­ференции, куда приезжали П. А Руднев, В. С. Баевский, К Д. Вишневский, А Л. Жов-тис, М. А. Красноперова и другие — те, чьими трудами русское стиховедение было сдвинуто с мертвой точки 20-летнего затишья. Эти «тимофеевские чтения» про­должались много лет и после смерти Тимофеева. Программный доклад о том, что в стиховедении правильно и что неправильно, каждый раз делал Б. Гончаров, мой однокурсник, верный ученик Тимофеева, потом я и другие делали доклады, по боль­шей части несогласные с этим. В чем было несогласие? Мы представляли литера­турное произведение как федерацию, в которой кроме общих законов на каждом уровне строения были свои внутренние законы: в образах и мотивах, в стиле, в стихе: эти-то внутренние законы стиха и подлежали изучению. А Гончаров вслед за Тимофеевым представлял произведение как централизованную цельность, в которой каждый малый сдвиг на командном идейном уровне порождал сдвиги на всех остальных уровнях, так что выделять стих как предмет изучения вообще было нельзя, и непонятно было, зачем же мы собираемся. Так и шло.

Самая полезная моя книга называется «Очерк истории русского стиха», 1984. У меня мелкий почерк, заметки по этой теме я делал на полях старой книги Г. Шен­гели «Техника стиха»; из маргиналий к одной странице Шенгели иногда получа­лась целая статья. Служил я в античном секторе ИМЛИ, заниматься стиховедением приходилось урывками. Самым трудным было уместить огромный материал в 18 листов — больший объем для монографий не разрешался. Я посчитал, сколько печатных знаков придется на каждый из 150 параграфов, взял тетрадь в клетку и на 150 разворотах вычертил рамку, в которую должно было уместиться ровно столько знаков — по три буквы в клеточке. Так, вписываясь в эту рамку, я и сделал книгу: вот польза от ограничений и самоограничений, без них текст расплылся бы и ничего не вышло. Большие и малые поэты выстраивались плечом к плечу и не мешали друг другу. Времена были строгие, эмигрантов поминать не разреша­лось (десятью годами раньше еще было можно), вместо «у Ходасевича» приходи­лось писать «у одного поэта», а о поэтах самиздата я и сам ничего не знал.

Через 15 лет книгу собрались переиздавать. Все переменилось, главными в XX веке стали считаться именно эмигранты и бывшие самиздатцы, а официозные поэты советского силлабо-тонического истеблишмента стали как бы пустым мес­том. Но я не стал ничего менять — только добавил эпилог «Стих как зеркало пост­советской культуры». Отделять хорошие стихи от плохих — это не дело науки; а

отделять более исторически значимые от менее значимых и устанавливать слож­ные связи между ними — для этого еще «не настала история», как выражался К Прут­ков. В каждой исторической эпохе сосуществуют пережитки прошлого и зачатки будущего; разделить их с уверенностью можно, только глядя из будущего. Я на это не решаюсь — мне больше по плечу роль того мертвого, которому предоставлено хо­ронить своих мертвецов. Пусть это расчистит поле для работы будущих стиховедов.

ПЕРЕВОДЫ

Почему я не пишу оригинальных сочи­нений.» Вероятно, потому что рас­суждаю, как старушка у Булгакова: «А зачем он написал пьесу?разве мало написано? век играй, не переиграешь».

Из анкеты

Я — филолог-классик, переводить мне приходилось почти исключительно гречес­ких и латинских поэтов и прозаиков. По традиции этими переводами занимаются только филологи, всеядным переводчикам такая малодоходная область неинтерес­на. Так называемые большие поэты в нашем веке тоже обходят ее стороной. Есть исключения: для одной книжки избранных стихов Горация фанатичный Я. Голо-совкер заставил перевести по нескольку стихотворений не только И. Сельвинско-го, но и Б. Пастернака. Переводы получились хорошие, но нимало не выбивающи­еся из той же традиции, заданной стилем переводчиков-филологов. Любопытно, что в другой не менее специальной области — в переводах из арабской и персид­ской классики — положение иное: там большинство переводов делается (или, по крайней мере, делалось) приглашенными переводчиками-поэтами, работавшими с подстрочника, без филологической подготовки. Вероятно, в такой системе были и плюсы, но требования к точности стихотворного перевода на восточном матери­але заметно ниже, чем на античном. Наверное, это значило, что Восток, даже клас­сический, был актуальнее для советской культуры, чем античность. Об этом я слы­шал и от ориенталистов, и от мастера, много переводившего как с античных под­линников, так и с восточных подстрочников, — от С. В. Шервинского.

(Часто говорят переводчик должен переводить так, чтобы читатели восприни­мали его перевод так же, как современники подлинника воспринимали подлин­ник. Нужно иметь очень много самоуверенности, чтобы воображать, будто мы можем представить себе ощущения современников подлинника, и еще больше — чтобы вообразить, будто мы можем вызвать их у своих читателей. Современники Эсхила воспринимали его стихи только со сцены, с песней и пляской, — этого мы не передадим никаким переводом.)

Кроме привычки к точности переводчик-филолог знает лучше других — или, по крайней мере, должен знать — еще одно правило, на этот раз — противодей­ствующее точности. Его сформулировал в начале этого века бог классической фи­лологии У Виламовиц-Мёллендорф: «Не бывает переводов просто с языка на язык — бывают переводы только со стиля на стиль». Тот, кому кажется, что он переводит без стиля, просто честно и точно, все равно переводит на стиль, только обычно на

плохой, расхожий, казенный. Виламовиц предлагает в доказательство блестящий эксперимент, который был по силам только ему. Как перевести древнегреческими стихами «Горные вершины…» Гете? Язык — мертвый; как ни вырабатывай на нем новый стиль, он все равно получится мертвый. Значит, нужно выбирать готовый стиль из имеющегося запаса. Подходящих оказывается два: во-первых, архаичес­кая лирика (благо фрагмент про ночь есть у Ивика) и, во-вторых, александрийская эпиграмма. И Виламовиц переводит восьмистишие Гете сперва в одном греческом стиле, потом в другом; получается очень убедительно и выразительно, но сказать «точно» — нельзя, не покривив душой.

Русский язык — не мертвый, как древнегреческий; но оказывается, что это мало облегчает стилистическое творчество. Создать новый русский стиль для передачи иноязычного стиля, не имеющего аналогов в русском литературном опыте, — за­дача величайшей трудности. На античном материале я знаю здесь только две уда­чи, перевод «Илиады» Н. Гнедича и перевод «Золотого осла» М. Кузмина. И замеча­тельно, что подвиг Гнедича, который фактически сделал гораздо больше, чем ду­мал, — создал новый искусственный русский поэтический язык, вполне аналогич­ный искусственному поэтическому языку греческого эпоса,— остался совершен­но беспоследственным. Этим языком не овладел никто — даже настолько, чтобы перевести им хотя бы «Одиссею» и не удивлять русского читателя разительной не­схожестью двух классических переводов двух гомеровских поэм, «Илиады» Гнеди­ча и «Одиссеи» Жуковского.

Стиль — это, упрощенно говоря, соблюдение меры архаизации и меры вульга­ризации текста. Достаточны ли мои средства для этого? Не думаю. Современным жаргоном, как уличным, так и камерным, я не владею — к счастью, для переводов античных авторов он не так уж необходим (разве что для непристойных насме­шек Катулла?). Я знаю, что для пушкинской эпохи, например, слово «покамест» (вме­сто «пока») или «надо» (вместо «нужно») — вульгаризмы, «ибо* (вместо «потому что») — архаизм, «ежели» (вместо «если») и «словно» (вместо «будто») просторе­чие, что тогда писали не «вернуться», а «воротиться» и предпочитали союз «неже­ли» союзу «чем». Я мог разделить ужас моего товарища С. С. Аверинцева, когда его прекрасные переводы из византийских авторов искренне хвалили за стилизацию под XV век, тогда как они были стилизованы под XVII век Но сделать безупречную аттицистическую подделку под языковую старину я не смог бы. Когда я начинал переводить Ариосто, мне хотелось строго выдержать язык русских романов XVIII в. — ведь «Неистовый Роланд» и наш «Бова королевич» — это один и тот же рыцарский жанр на излете. Этого я не сумел: пришлось вводить искусственные обороты, для языка того времени нереальные, но стилистически эффектные. Так в театре мужики из «Плодов просвещения» Толстого говорят на фантастической смеси совершенно несовместимых диалектов, и это оказывается гораздо вырази­тельнее лингвистического правдоподобия. А жаль.

Архаизацию приходится дозировать — но как? Античных писателей мы пере­водим русским языком XIX в., в идеале — пушкинским. Но вот тридцать лет назад мне и моим коллегам пришлось делать антологию «Памятники средневековой ла­тинской литературы». Нужно было передать ощущение, что это — другая эпоха, не классическая латынь, а народная и церковная. Это значило, что стилистический ориентир нужно взять более примитивный — то есть, по русскому словесному арсеналу, более ранний: скажем, XVII век, упрощенный нанизывающий синтаксис, а в лексике — пестрота приказных канцеляризмов, просторечия и церковносла-вянства. Так мы и старались писать — конечно, каждый по мере своих сил. Однако

средневековые писатели были разные: одни писали, как бог и школа на душу поло­жат, другие вчитывались в доступных им античных классиков и подражали им, иногда неплохо. Эту разницу тоже хотелось передать в переводе — и для средневе­ковых цицеронианцев, вроде Иоанна Сольсберийского, мы вновь брали для пере­вода русский язык XIX века. Получался парадокс: более древних, античных и под­ражающих античным латинских писателей мы переводим более поздним, пушкин­ским и послепушкинским языком, а более поздних, средневековых латинских пи­сателей — более архаическим, аввакумовским русским языком. Думаю, что с таким парадоксом приходилось сталкиваться многим переводчикам, если только они заботились об ощущении стилистической перспективы в переводе.

(Конечно, лучше было бы «испорченную» средневековую латынь переводить «испорченным» по сравнению с XIX в. современным русским языком. Я не решал­ся: боялся, что получится плохой язык вне всякой стилизации. Но мне случилось быть редактором перевода Григория Турского, знаменитого своей «испорченной» латынью. Неопытная переводчица перевела его, как могла, современными, почти газетными клише. Переписать это от начала дс конца было невозможно — при­шлось отредактировать, придавая современной испорченности стиль средневеко­вой испорченности. Кажется, что-то удалось, хотя перевод мучился в издательстве «Литературных памятников» много лет.)

У А. Тойнби есть замечательный эксперимент он перевел сборник отрывков из греческих историков, до предела модернизовав их стиль — введя сноски, скобки и тот лексический волапюк, в котором греческая агора — это пьяцца, а самоубий­ство Катона — харакири. А Уэйли переводил японские пьесы Но, убирая из них все трудновыговариваемые названия и малопонятные реалии. Для первого знакомства с чужой культурой это необходимый этап. У нас таких облегченных переводов — приближающих не читателя к подлиннику, а подлинник к читателю — почти что нет (разве что для детей). Мне бы хотелось перевести какое-нибудь античное со­чинение в двух вариантах: для подготовленного читателя и для начинающего. Ин­тересно, какая получится разница?

Самый дорогой мне комплимент от коллеги-филолога был такой: «У вас по языку можно почувствовать, какие стихотворения были в подлиннике хорошими, а ка­кие плохими». «Хорошие» и «плохие» — понятия не научные, а вкусовые. Фраза «Какие хорошие стихи прочитал я вчера!» — значит очень разные вещи в устах человека, который любит Бродского и который любит Евтушенко. Как филолог, я по самой этимологии своей специальности должен любить всякое слово, а не из­бранное. Я уже вспоминал слова Хаусмена: «Кто любит Эсхила больше, чем Мани-лия, тот не настоящий филолог». И все-таки мне пришлось однажды испытать ощущение, что между плохими и хорошими стихами разница все-таки есть. Я пе­реводил впрок стихотворные басни Авиана (басни как басни, что сказать?), как вдруг выяснилось, что в книге понтийских элегий Овидия, которую мы с коллегой сдавали в издательство в переводе многих переводчиков, одна элегия случайно оказалась забытой. Пришлось бросить все и спешно переводить ее самому. Одним шагом ступить от нравоучительных львов и охотников к «На колесницу бы мне быстролетную стать Триптолема!..» — это был такой перепад художественного впе­чатления, которого я никогда не забуду.

Самыми трудными с точки зрения точности для меня были два перевода, на ред­кость непохожие друг на друга.

Один — это «Поэтика» Аристотеля. Здесь точность перевода должна быть бук­вальной, потому что каждое слово подлинника обросло такими разнотолкования-ми, что всякий выбор из них был бы произволен. А стиль «Поэтики» — это стиль конспекта «для себя», в котором для краткости опущено всё, что возможно и не­возможно. Перевести это дословно — можно, но тогда пришлось бы рядом прило­жить для понятности развернутый пересказ. Я постарался совместить это: перево­дил дословно, но для ясности (хотя бы синтаксической) вставлял дополнительные слова в угловых скобках: пропуская их, читатель мог воспринять стиль Аристоте­левой записной книжки, а читая их — воспринять смысл его записи. Так как гре­ческий синтаксис не совсем похож на русский, то пришлось потратить много тру­да, чтобы сделать такое двойное чтение возможным. Такой же точности требовал от меня и перевод «Поэтики» Горация: один раз, для научной статьи, я сделал его в прозе, другой раз, для собрания сочинений Горация, — в стихах; было бы интерес­но сравнить по объективным показателям («коэффициент точности», «коэффици­ент вольности»), велика ли между ними разница. Такой же точности требовал и перевод «Жизни и мнений философов» Диогена Лаэртского: каждому слову гре­ческой философской терминологии должно было соответствовать одно и только одно слово перевода, даже если у разных философов этот термин обозначал раз­ные вещи. Надежной традиции, на которую можно было бы опереться, не оказа­лось, многие термины приходилось придумывать самому. Многозначность гречес­ких слов иногда приводила в отчаяние. Как перевести «логос»? Т. В. Васильева на­шла гениальный русский аналог его многозначности: «толк»; но у этого слова — сниженная стилистическая окраска, применительно к ней пришлось бы менять всю терминологическую лексику снизу доверху, на это я не решился.

(«Коэффициент точности» — это процент слов подлинника, сохраненных в пе­реводе, «коэффициент вольности» — процент слов перевода, добавленных без вся­кого соответствия с подлинником; их можно рассчитать отдельно для каждой ча­сти речи — будет видно, что переводчики стараются сохранять существительные и вольничать с остальными словами, им важнее, «о чем», чем «что* сказано. Это позволяет точно подсчитать, во сколько раз Брюсов переводил точнее Бальмонта или Вяч.Иванова. Особенно это видно на переводах с подстрочника. Был закры­тый конкурс переводов из Саломеи Нерис с двух, общих для всех, подстрочников; кончился провалом, ни одной первой премии. Моя ученица В. В. Настопкене сде­лала подсчеты по этому редкостному материалу — самые точные переводы оказа­лись самыми безобразными. Из этого следует, что «точный» и «хороший» — вещи разные, что, впрочем, и без того было известно. Когда меня спрашивают «Где из­ложена ваша методика измерения точности перевода?», я отвечаю: «В статье В. В. Настопкене в вильнюсском журнале «Literatura», 1981.)

А другим переводом, требовавшим особенно высокой точности, был «Центон» Авсония, римского декадента IV в.: эпиталамий в полтораста строк, составленный целиком, как мозаика, из полустиший Вергилия. При дворе справлялась свадьба, император написал в честь ее стихи и предложил Авсонию сделать то же. Напи­сать лучше императора было опасно, а написать хуже было, вероятно, очень труд­но. Авсоний вышел из положения, сложив свои стихи сплошь из чужих слов, что­бы можно было сказать: «Если получилось хорошо, то это вина не моя, а Верги­лия». Художественный эффект здесь, понятным образом, в том, что одно и то же полустишие в новом контексте воспринимается на фоне воспоминаний о его ста­ром контексте. У римских читателей такие воспоминания сами собой подразуме-

вались, у русских их не было и быть не могло. Значит, к каждому полустишию ав-сониевского центона я должен был мелким шрифтом перевести две-три строки Вергилия, в которых это полустишие звучало бы дословно так же, а означало бы совсем другое. Конечно, интереснее всего было бы взять эти строки из старых рус­ских переводов Вергилия. Но тут-то и оказалось, что почти нигде это не возмож­но: когда поэты переводили «Энеиду» целиком, держа в сознании сразу большой ее пассаж, то для его общей выразительности они сплошь и рядом жертвовали как раз той мелкой полустишной точностью, которая была мне необходима. Чем бо­лее легок и удобочитаем был перевод «Энеиды» в целом, тем менее он был приго­ден для использования в переводе авсониевского центона. В. Брюсов, взявшись за свой принципиально-буквалистический перевод «Энеиды», объявил, что его цель — в том, чтобы любую цитату можно было давать по его переводу с такой же уверен­ностью, как по подлиннику. Но и он этого не добился: старый Фет в своем перево­де без всяких деклараций умел быть буквальнее. Для меня это было яркой иллюст­рацией такого важного теоретического понятия, как «длина контекста» в переводе — или, предпочел бы я выразиться, «масштаб точности».

А с точки зрения стиля самым трудным для меня оказался самый примитивный из моих авторов — Эзоп. Не случайно каждая национальная литература имеет зо­лотой фонд пересказов Эзопа и никаких запоминающихся переводов Эзопа. Та­ков уж басенный жанр, к стилю он безразличен, и стилизатору в нем почти не за что ухватиться. Как мне написать: «Пастух пошел в лес и вдруг увидел…» или «По­шел пастух в лес и вдруг видит…»? По-русски интонации здесь очень различны, но какая из них точнее соответствует интонации подлинника, — я недостаточно чув­ствовал оттенки греческого языка, чтобы это решить. Пришлось идти в обход вы­писать по межбиблиотечному абонементу большую испанскую монографию о лексике эзоповских сборников, по ней разметить с карандашом в руках всего Эзо­па — аттицистические слова красным, вульгаризмы синим, промежуточные фор­мы так-то и так-то — и потом в тех баснях, которые больше рябили красным, пи­сать: «Пастух пошел в лес…», а в тех, которые синим, — «Пошел пастух в лес…» Мне это было интересно; не знаю, было ли полезно читателю.

Два перевода, которыми я, пожалуй, больше всего дорожу, официально даже не считаются моими. Это две книги Геродота, «перевод И. Мартынова под ред. М. Гас-парова», и семь больших отрывков из Фукидида, «перевод Ф. Мищенко — С. Жебе-лева под ред М. Гаспарова». Делался сборник «Историки Греции»: Геродот, Фуки-дид, Ксенофонт. Обычно историческую прозу переводят как документ все внима­ние — фактам, никакого — стилю. Мы с покойным С. А. Ошеровым хотели пред­ставить ее как художественную, а для этого — показать разницу между стилем трех поколений и трех очень индивидуальных писателей. «Анабасис» Ксенофонта Оше-ров сам перевел заново, современным нам языком, замечательно правильным и чистым. Фукидида взяли в переводе 1887 г. (выправленном в 1915 г.), Геродота — в переводе 1826 г., со всеми ощутимыми особенностями тогдашнего научно-дело­вого стиля. Историко-стилистическая перспектива возникала сама собой. Но ос­тавить их без редактуры было нельзя. Геродот писал плавными фразами, а Марты­нов то и дело переводил его отрывистыми; нужно было переменить синтаксис Мартынова, не тронув его лексики и не выходя за пределы синтаксических средств русского языка начала XIX в. Фукидид — самый сжатый и сильный из греческих прозаиков, а Мищенко и Жебелев, сумев с изумительной полнотой передать все оттенки его смысла, ради этого сделали его многословнее раза в полтора; нужно

было восстановить лаконизм, не повредив смыслу. Это было мучительно трудно, но очень для меня полезно; я на этом многому научился.

Не все переводчики любят редактировать своих предшественников (или совре­менников) — многие говорят «Я предпочитаю переводить на неисписанной бума­ге». Я редактировал очень много: не хотелось терять то (хотя бы и немногое), что было сделано удачно в старых переводах. Был любопытный случай исторической немезиды. Поэт Инн. Анненский, переводчик Еврипида, умер в 1909 г., не успев из­дать свой перевод; издатели и родственники поручили это сделать его другу Ф. Ф. Зе­линскому, переводчику Софокла. Зелинский стал издавать переводы Анненского, сильно их редактируя — меняя до 25% строк текста. Родственники запротестова­ли, Зелинский ответил: «Я делал это в интересах Еврипида, читателей и доброго имени Анненского; я поступал с его наследием так, как хотел бы, чтобы после моей скорой смерти было поступлено с моим». Через 70 лет с его наследием было по-ступлено именно так стали переиздавать Софокла в переводе Зелинского, и оказа­лось, что без редактирования (в интересах Софокла, читателей и доброго имени Зелинского) это сделать нельзя. Редактирование было поручено В. Н. Ярхо и мне, мы были бережнее с Зелинским, чем Зелинский с Анненским, и изменили не боль­ше, чем по 10% строк текста; не знаю, остался ли Зелинский на том свете доволен нашей правкой.

(С интересом вспоминаю, как я сам был жертвой редактирования. В издатель­стве «Мысль» молодому решительному редактору был дан перевод Диогена Лаэрт-ского. Мы быстро выяснили пункты, по которым ни он, ни я не согласны ни на какие уступки, и дружно решили, что лучше книгу совсем не издавать. С этим мы пошли по всем начальственным инстанциям издательства снизу вверх. Я заметил, что начальники на этих ступенях чередовались: умный-дурак-умный-дурак, уни­версальное ли это правило, не знаю. Мы дошли до предверхней ступени, там сидел умный. По дороге выяснилось, что молодой редактор вот-вот улетает в эмиграцию, потому он и не цепляется за свою работу. «Подумать только, — сказал Аверинцев, — человек живет в стране, которую можно считать редакторским Эдемом, — и летит туда, где самого слова «редактор» нет ни в каких словарях!»)

Я рад тому, что много переводил стихов: это учит следить за сжатостью речи и дорожить каждым словом и каждым слогом даже в прозе. Однажды я сравнил свой перевод одной биографии Плутарха (так и не пригодившийся) с переводом моего предшественника — мой был короче почти на четверть. В прозе всегда есть свой ритм, но не всякий его улавливает: часто ораторский ритм Цицерона переводят ритмом канцелярских бумаг. Я впадал в противоположную крайность: когда я пе­ревел одну речь Цицерона, то редактировавший книгу С. А. Ошеров неодобритель­но сказал: «Вы его заставили совсем уж говорить стихами!» — и осторожно сгладил ритмические излишества. Есть позднеантичная комедия «Кверол», в которой каж­дая фраза или полуфраза начинается как проза, а кончается как стихи; в одной публикации я напечатал свой перевод ее стихотворными строчками, в другой — подряд как прозу, и давно собираюсь сделать психолингвистическую проверку: как это сказывается на читательском восприятии. Однажды в книге по стихосложению мне понадобился образец свободного стиха с переводом; я взял десять строк Уит­мена с классическим переводом К. Чуковского. Перевод был всем хорош, кроме одного: английскую «свободу» ритма Чуковский передал русской «свободой», а рус­ские слова в полтора раза длиннее английских, и поэтому напряженность ритма в его стихах совсем утратилась, — а она мне была важнее всего. Я начал редактиро-

вать цитату, сжимая в ней слова и обороты, и кончилось тем, что мне пришлось подписать перевод своим именем.

Переводчику античных поэтов легче быть точным, чем переводчику новоевро­пейских: греки и римляне не знали рифмы. От этого отпадает ограничение на от­бор концевых слов, заставляющее заменять точный перевод обходным переска­зом. Мне только один раз пришлось делать большой перевод с рифмами — зато обильными, часто четверными. Это были стихи средневековых вагантов. Перевод был сочтен удачным; но я так живо запомнил угрызения совести от того, что ради рифмы приходилось допускать такие перифразы, каких я никогда бы не позволил себе в античном безрифменном авторе, что после этого я дал себе зарок больше с рифмами не переводить.

Больше того, я задумался: если соблюдение стиха понуждает к отклонениям от точности, то, может быть, имеет смысл иногда переводить так, как это сейчас дела­ется на Западе: верлибром, без рифмы и метра, но за счет этого — с максимальной заботой о точности смысла и выдержанности стиля? Таких переводов — «правиль­ный стих — свободным стихом» — я сделал довольно много, пробуя то совсем сво­бодные, то сдержанные (в том или другом отношении) формы верлибра; попутно удалось сделать некоторые интересные стиховедческие наблюдения, но сейчас речь не о них. Сперва я сочинял такие переводы только для себя. Когда я стал осто­рожно показывать их уважаемым мною специалистам (филологам и переводчи­кам), то последовательность реакций бывала одна и та же: сперва — сильный шок, потом: «А ведь это интересно!» Теперь некоторые из этих переводов напечатаны, а некоторые печатаются.

Оглядываясь, я вижу, что выбор материала для этих экспериментальных пере­водов был не случаен. Сперва это были Лафонтен и разноязычные баснописцы XVII—XVIII вв. для большой антологии басен. Опыт показывает, что любой пере­вод европейской басни традиционным русским стихом воспринимается как до­садно ухудшенный Крылов; а здесь важно было сохранять индивидуальность ори­гинала. Мой перевод верлибрами (различной строгости) получился плох, но я бо­юсь, что традиционный перевод получился бы еще хуже. Потом это был Пиндар. Здесь можно было опереться на традицию перевода пиндарического стиха вер­либром, сложившуюся в немецком штурм-унд-дранге; кажется, это удалось. Потом это был «Ликид» Мильтона: всякий филолог видит, что образцом мильтоновского похоронного «френоса» был Пиндар, и мне показалось интересным примерить к подражанию форму образца. Потом — «Священные сонеты» Донна: форма сонета особенно стеснительна для точности перевода образов и интонаций, а мне каза­лось, что у Донна всего важнее именно они. Потом — огромный «Неистовый Ро­ланд» Ариосто: убаюкивающее благозвучие оригинала мешало мне воспринимать запутанный сюжет, убаюкивающее неблагозвучие старых отрывочных переводов мешало еще больше, и я решил, что гибкий и разнообразный верлибр (без рифмы и метра, но строка в строку и строфа в строфу), щедрый на ритмические курсивы, может оживить восприятие содержания. Потом — Еврипид. Инн. Анненский навя­зал когда-то русскому Еврипиду чуждую автору декадентскую расслабленность; чтобы преодолеть ее, я перевел одну его драму сжатым 5-стопным ямбом с мужс­кими окончаниями, начал вторую, но почувствовал, что в этом размере у меня уже застывают словесные клише; чтобы отделаться от них, я сделал второй перевод заново — упорядоченным верлибром. Результат мне не понравился, 5-стопная «Электра» была потом напечатана, а верлибрический «Орест» остался у меня в сто-

ле. О некоторых мимоходных авторах (дороже всего мне У. Б. Йейтс и Георг Гейм, которого я перевел почти полностью, — может быть, кто заинтересуется?) гово­рить сейчас не стоит.

За этим экспериментом последовал другой, более рискованный. Я подумал: если имеют право на существование сокращенные переводы и пересказы романов и повестей (а я уверен, что это так и что популярные пересказы «Дон Кихота» и «Гар-гантюа» больше дали русской культуре, чем образцово точные переводы), то.мо-жет быть, возможны и сокращенные переводы лирических стихотворений? В каж­дом стихотворении есть места наибольшей художественной действенности, есть второстепенные и есть соединительная ткань; при этом, вероятно, ощущение этой иерархии у читателей разных эпох бывает разное. Что, если показать в переводе портрет подлинника глазами нашего времени, опустив или сохранив то, что нам кажется маловажным, — сделать, так сказать, художественный концентрат? Упраж­нения античных поэтов, которые то разворачивали эпиграмму в элегию, то наобо­рот, были мне хорошо памятны. Я стал делать конспективные переводы верлиб­ром — некоторые напечатаны в этой книге, и читатель может судить о них сам.

Есть еще одна переводческая традиция, мало использованная (или очень скомп­рометированная) в русской практике, — это перевод стихов даже не верлибром, а честной прозой, как издавна принято у французов Я попробовал переводить прозой поэму Силия Италика «Пуника» — и с удивлением увидел, что от этого римское барок­ко ее стиля кажется еще эффектно-напряженнее, чем выглядело бы в обычном гекса-метрическом переводе. Но до конца еще далеко; может быть, ничего и не получится.

КРИТИКА

Одна из сказок дядюшки Римуса начи­нается приблизительно так. Было когда-то золотое время, когда звери жили мирно, все были сыты, никто никого не обижал, и кролик с волком чай пили в гостях у лиса. И вот тог­да-то сидели однажды Братец Кро­лик и Братец Черепаха на завалинке, грелись на солнышке и разговаривали о том, что ведь в старые-то времена куда лучше жилось

Начало критической статьи.

Критика из меня не вышло. Однако список моих сочинений, который время от вре­мени приходится подавать куда-нибудь по начальству, все же с обманом. Первым в нем должна идти рецензия не на книгу Л. И. Тимофеева по стиховедению, 1958, а на сборник стихов, 1957.

Я кончал университет, попаду ли я на ученую службу, было неясно. Нужно было искать заработка. В журнале «История СССР» мне дали перевести из «Historische Zeitschrift» большой обзор заграничных работ по русской истории — для тех рус­ских историков, которые по-немецки не читают. Я узнал много интересного, но за-

работал немного. Мне предложили прочитать в спецхране английскую книжку — воспоминания председателя украинского колхоза, бежавшего на Запад я перескажу это одному историку, а он напишет рецензию. Я прочитал, меня спросили: «Как?» — «Интересно». — «Они, антисоветчики, всегда интересно пишут», — осуждающе ска­зал редактор. Но рецензент так и не собрался написать рецензию с голоса.

Вера Вас.Смирнова сказала: «Ты пишешь в Ленинке аннотации на новые книж­ки стихов — выбери книжку и напиши рецензию для «Молодой гвардии», я дам тебе записку к Туркову». «Молодая гвардия» была журналом новорожденным и либераль­ным. Редактором был Макаров; Турков, молодой и гибкий, заведовал критикой. Я написал рецензию на сборник стихов поэта Алексея Маркова. Из сборника я по­мню только четыре строки. Две лирические: «Брызжет светом молодая завязь, под­нимаясь щедро в высоту!», две дидактические: «Счастье — не фарфоровая чашка. Разобьешь — не склеишь. Ни за что!» Сборник назывался «Ветер в лицо», а рецен­зия называлась «Лирическое мелководье», так тогда полагалось. Говорили, будто Марков потом бегал по начальству, потрясая журналом, и кричал, что Макаров и Турков решили надругаться над ним от имени какого-то Гаспарова.

Потом, служа в аннотациях, я читал и другие книги Маркова. В одной из них он вспоминал в предисловии, как первые стихи его редактировал сам Ф. Панферов, командир журнала «Октябрь*. Откидываясь от трудов на спинку кресла и задумчи­во глядя вдаль, Панферов говорил: «Не ценят у нас редакторского труда! почему, например, никто не помянет добрым словом тех редакторов, которые дали путе­вку в жизнь таким книгам, как «Ревизор», «Путешествие из Петербурга в Москву»

Для Туркова я написал еще одну рецензию — на первую книжку стихов Роберта Рождественского. Какие там были предостережения громкому поэту, я не помню. Рецензию не напечатали: «Хватит откликаться на каждый его чих!» — сказал Тур­ков. Вместо этого мне стали давать для ответа стихи самодеятельных поэтов, шед­шие самотеком. Это называлось «литературная консультация». Каждый ответ на­чинался: «Многоуважаемый товарищ такой-то, напечатать Ваши стихи, к сожале­нию, мы не можем», — и дальше нужно было объяснять почему. Школьная учитель­ница писала стихами, что главное в жизни — быть самим собой; я отвечал ей, что для этого сперва нужно познать самого себя, а это трудно. Удалой лирик из-под Курска писал: «Как без поцелуя до дому дойти, если так серьезно встретились пути?» — я объяснял, почему это не годится, стараясь не пользоваться таким труд­ным словом, как «стиль». Таких писем я написал за то лето штук сорок.

Я старался присматриваться, как пишут настоящие критики. «Вот Твардовский начинает поэму: ««Пора! Ударил отправленье вокзал, огнями залитой…» Другой поэт дал бы картину всей вокзальной толчеи и запоздалого пассажира, бегущего с чай­ником, — а здесь только две строчки, и как хорошо!» Это было напечатано в «Лите­ратурной газете». Я понимал, что критик хотел сказать: «Если бы это писал я, то непременно написал бы и про толчею, и про чайник; Твардовский этого не сделал, а поди ж ты, получилось хорошо — как же не похвалить!» Мне такая логика каза­лась неинтересной. Мне хотелось писать критику так, как когда-то формалисты: с высоты истории и теории литературы. Паустовский выпустил новую книгу, я на­писал ей похвалу для факультетской стенгазеты, но, по-видимому, слишком не­привычными словами: все решили, что я не хвалю его, а ругаю, и поклонницы Па­устовского собрались меня бить. Тут я понял, что в критики я не гожусь.

Писать рецензии на научные книги было легче: в них была логика. Но и тут слу­чались неожиданности.

Был ленинградский ученый В. Г. Адмони, германист, скандинавист, совесть пи­терской интеллигенции. Дружил с Ахматовой и сам писал стихи по-русски и по-немецки. Я очень мало был с ним знаком, но когда вышла книга его покойной жены Т. Сильман «Заметки о лирике», то он попросил меня написать рецензию. Плиний Старший, который прочел все книги на свете, говорил: «Нет такой книги, в кото­рой не было бы чего-то полезного». Я выписал это полезное, привел его в логичес­кую последовательность, написал «как интересно было бы развить эти мысли даль­ше!» и понес рецензию в «Вопросы литературы». Редактора звали Серго Ломинад-зе; имя отца его я видел в истории партии, «антипартийная группировка Сырцова-Ломинадзе», а собственное его имя я нашел много позже в антологии стихов быв­ших лагерников. Рецензия ему не понравилась. Он говорил: «Вам ведь эта книга не нравится: почему вы не напишете об этом прямо?» Я отвечал: «Потому что читате­лю безразлично, нравится ли это мне; читателю интересно, что он найдет в книге для себя». Спорили мы долго, по-русски; на каком-то повороте спора он даже ска­зал мне: «Я, между нами говоря, верующий…», а я ему «А я, между нами говоря, неве­рующий…» Наконец я сказал: «Вы же поняли, что книга мне не понравилась; поче­му же вы думаете, что читатели этого не поймут’» После этого рецензию напечата­ли. Не знаю, понял ли это Адмони; но лет через десять, уже при Горбачеве, когда он напечатал маленькую поэму о своей жизни, он опять попросил написать на нее рецензию. Я написал так, как мне хотелось в молодости: «как когда-то формалис­ты». Он напечатал ее в «Звезде».

Интереснее был случай, когда мне пришлось быть экспертом при судебном след­ствии о стихах Тимура Кибирова. Десять лет назад рижская «Атмода» напечатала его «Послание к Л. Рубинштейну» и отрывок из «Лесной школы». Газету привлекли к суду за употребление так называемых непечатных слов. Мобилизовали десять экспертов: лингвисты, критики, журналисты из Риги и Москвы. Вопросник был такой, что казался пародией.

«Какова литературно-художественная (композиционная) хараюперистика дан­ных стихов Т. Кибирюва? Не уверен, что понял вопрос… Идейная концепция поэмы раз­ложение современного общества, от которого спасет только красота… Эмоциональная концепция — отчаяние, переходящее в просветленную надежду… Система образов — на­рочито хаотическое нагромождение видимых примет времени… Система мотивов — пре­имущественно стремительное движение, оттеняемое статическими картинами мнимо-блаженного прошлого… Сюжет отсутствует — поэма лирическая. Композиция — по кон­трастам на всех уровнях… Стиль — столкновение хрестоматийных штампов с вульга­ризмами современного быта… Фигуры речи — преилгущественно антитетические, с ус­тановкой на оксюморон… Стих — Л-ст. хорей с рифмовкой… Фоника — в основном па-ронимическая аттракция… Наиболее близкий жанровый тип — центон… Можно ли от­нести данные произведения к направлению авангардизма-‘ Термин «авангардизм» на­учной определенности не имеет… Если да, то что об этом свидетельствует? Явное неприятие этих стихов профессионалами традиционного вкуса… Допустилюли и оправ­дано ли в пределах этого жанра и направления использование отдельных устоявших­ся в обществе понятий (выражений), в там числе нецензурных слов, для литературно-художественного отражения и характермапики общеапвенно-полшпических и субъек­тивных процессов, событий иличностей? Конкретных событий и личностей, характе­ризуемых с помощью нецензурных слов, я в поэме не нахожу. Имена Сталина, Лосева, Берии, Леви-Стросса, Кобзона, Вознесенского, Лотмана, Розенбаума, Руста, Пригова, Христа, Вегина, де Сада и др. имеют в виду не личности, а типические явления и приме­ты времени; является ли реальным лицом упоминаемый Айзенберг, мне неизвестно… Каково целевое назначение поэмы? Как и всякого художественного произведения — отра-

зитъ действительность и выразить авторское отношение к ней. Для печатных изданий какого рода и направления данные произведения предназначаются»1 Полагаю, что для всех, какие пожелают их напечатать. Соответствуют ли литературно-художествен­ные средства, понятпия и сравнения (выражения), использованные в этих стихах, для характеристики конкретных процессов, событии и личностей, современным крите­риям, устоявшимся в литературе, публицистике и журналистике, а также в разго­ворной и письменной речи определенных слоев общества, трактовке объективных со­циально-экономических и политических факторов сегодняшнего общества и этапа исторши? Не уверен, что понял эту фразу… В устной же речи «определенных социальных слоев общества» употребительность непечатных выражений известна каждоигу по ежед­невному уличному опыту; и, действительно, я и (судя по печати) многие другие слыша­ли такие выражения даже от лиц партийных и начальствующих… — При составлении настоящего экспертного заключения я был должным образом полностью уведомлен, согласно закону, о правах эксперта и о его ответственности, с чем и старался сообразо­вываться. Приношу благодарность за возможность познакомиться с чрезвычайно инте­ресным филологическим материалом».

Потом Е. А. Тоддес сделал на этом чрезвычайно интересном филологическом материале очень хорошую статью в рижском «Роднике». А для меня это было пер­вое знакомство со стихами Кибирова, так что я и впрямь благодарен этому случаю. Была ли эта экспертиза критикой или не критикой? Не знаю.

СЕМИОТИКА: ВЗГЛЯД ИЗ УГЛА

Без эпиграфа. Ю. Тынянов

Когда в 1962 г. готовилась первая конференция по семиотике, я получил пригла­шение в ней участвовать. Это меня смутило. Слово это я слышал часто, но понимал плохо. Случайно я встретил в библиотеке Падучеву, мы недавно были однокурсни­ками. Я спросил: «Что такое семиотика?» Она твердо ответила: «Никто не знает». Я спросил: «А ритмика трехударного дольника — это семиотика?» Она так же твердо ответила: «Конечно!» Это произвело на меня впечатление. Я сдал тезисы, и их на­печатали.

Сейчас, тридцать с лишним лет спустя, мне кажется, что и я дорос до той же степени: не могу сказать о семиотике, что это такое, но могу сказать о предмете, семиотика это или нет. Эпоха структурализма прошла, о тартуско-московской школе стали писать дискуссионные мемуары, и в них я прочитал, будто и вправду еще не решено, что такое семиотика: научный метод или наука со своим объектом. Это меня немного утешило.

Дискуссию начал Б. М. Гаспаров, написав, что тартуская семиотика была спосо­бом отгородиться от советского окружения и общаться эсотерически, как идей­ные заговорщики. Ему возражал Ю. И. Левин, полагая, что это был не столько ор­ден с уставом, сколько анархическая вольница с добрыми личными отношения­ми: не столько Касталия, сколько Телем. Выступавшие в дискуссии описывали не столько мысли, сколько живящий воздух этого Телема — даже не Тарту, а тартус­ких летних школ в Кяэрику. Я не был ни на одном собрании этих летних школ: по

складу характера я необщителен, учиться предпочитал по книгам, а слушать мол­ча. С Борисом Михайловичем Гаспаровым мы сверстники, и ту научную обстанов­ку, от которой хотелось отгородиться и уйти в эсотерический затвор, я помню очень хорошо. Но мне не нужно было даже товарищей по затвору, чтобы отвести с ними душу: щель, в которую я прятался, была одноместная. Мой взгляд на тартус-ко-московскую школу был со стороны, верней из угла. Из стиховедческого.

Казалась ли эта школа эсотерической ложей или просветительским училищем? И то и другое. Обсуждающие сопоставляли традиции литературоведческого Ленин­града и лингвистической Москвы1. Но возможно и другое сопоставление: между формализмом ленинградского ОПОЯЗа и московской ГАХН. Опоязовцы бравиро­вали революционностью: они подходили к изучению классики с опытом футури­стической современности, где каждые пять лет новое поколение ниспровергало старое. Москвичи бравировали традиционностью: они подходили к современной словесности с опытом фольклористики и медиевистики, от лица которых Весе-ловский когда-то сказал, что когда-нибудь и самоновейшая литература покажется такой же традиционалистичной, как старинная. Интересные результаты получа­лись и у тех, и у других. Опоязовские формалисты бурно вмешивались в жизнь, гахновские — отгораживались от нее на своей Пречистенке. Официальную науку раздражали и те и другие: ленинградцы своим литературно-инженерным жарго­ном, москвичи — своей грецизированной риторической номенклатурой. Бывают эпохи, когда и просветительство остается заботой столь немногих, что их деятель­ность кажется эсотерической причудой.

Когда я студентом перечитал все написанное русскими формалистами, я по­нял, что московская традиция мне ближе. Терминологию Р. Шор и Б. Ярхо можно было выучить хотя бы по Квинтилиану, а что такое «теснота стихового ряда», пред­лагалось понять самостоятельно из вереницы разнородных примеров, — это было труднее. (Я до сих пор не встретил ни одного научного определения этого тыня­новского понятия — только метафорические.) В тартускую «Семиотику» я при­шел в первый раз с публикацией из Ярхо и о Ярхо. Помню, как мне позвонил Ю. М. Лотман и назначил свидание в ЦГАЛИ. Он сказал: «Вы меня узнаете по усам». Много лет спустя я обидел однажды Н. Брагинскую, заподозрив, будто она сама себя отождествляет с О. М. Фрейденберг, которую она издавала. Она написала в ответ, что и я так же отождествляю себя с Ярхо. Я ответил: «Нет, мое к нему отношение проще: я — его эпигон, и вся моя забота — в том, чтобы не скомпрометировать свой образец».

Почему меня приняли в «Семиотику»? Я занимался стиховедением с помощью подсчетов — традиция, восходящая через Андрея Белого к классической филоло­гии и медиевистике более чем столетней давности, когда по количеству перебоев в стихе устанавливали относительную хронологию трагедий Еврипида. Эти пози-тивистические упражнения вряд ли могли быть интересны для ученых тартуско-московской школы. К теории знаков они не имели никакого отношения. В них можно было ценить только стремление к точной и доказательной научности. То же самое привлекало и меня к тартуским работам: «точность и эксплицитность»

1 Напомню: лингвистические традиции Москвы существовали только для лингвистов Я учился на литературоведа и поэтому за пять лет ни разу не слышал на лекциях имени Соссюра — только изредка в коридорах. У Пуш­кина альманашник говорит Руссо был человек ученый, а я учился в Москов­ском университете. Эти слова мне не приходилось забывать ни на минуту.

на любых темах, по выражению Ю. И. Левина, «продвижение от ненауки к науке», по выражению Ю. М. Лотмана. Мне хотелось бы думать, что и я чему-то научился, читая и слушая товарищей, — особенно когда после ритмики я стал заниматься семантикой стихотворных размеров.

Потом я оказался даже в редколлегии «Семиотики», но это уже относится не к науке, а к условиям ее бытования. В редколлегию входил Б. М. Гаспаров, и его имя печаталось среди других на обороте титула даже после того, как он уехал за грани­цу. Цензор заметил это лишь несколько выпусков спустя. Но Ю. М. Лотман сказал ему: «Что вы! это просто опечатка!» — и переменил инициалы.

Около десяти лет в Москве работал кружок (или семинар?), похожий на фили­ал тартуско-московской школы. (Правильно ли я понимаю, что «тартуской» она на­зывается по кафедре Ю. М. Лотмана, а «московской» по сектору в Институте славя­новедения, где были Вяч. Вс. Иванов и В. Н. Топоров?) Собирались сперва в Ин.язе, потом у А. К. Жолковского, потом у Е. М. Мелетинского. Из Ин.яза нас прогнали за то, что мы пригласили с докладом иностранца — Джеймса Бейли: до сих пор по­мню, как я должен был выйти и сказать ему в лицо, что его доклад (о ритмике Йей-тса!) запрещен. У Жолковского собрания прекратились, когда Жолковский эмиг­рировал. У Мелетинского — когда умер Брежнев, пришел Андропов, и хозяин, дваж­ды отсидевший при Сталине, почувствовал, что погода не благоприятствует уче­ным сборищам.

Доклады были сперва по стиху, потом по поэтике, потом по всему кругу мос­ковско-тартуских интересов. Темы были разные, и методы были разные. Общим было только стремление к научности, к «точности и эксплицитности» (Ю. И. Ле­вин был самым постоянным их участником). Предлагалось описание текста, груп­пы текстов, обряда, мифа, и обсуждалось, корректно ли выведены его закономер­ности. Впечатления «проверки единого метода на конкретных материалах» не было, а если оно возникало, то встречалось критически. Здесь мне было легче учиться, чем на тартуских изданиях: выступающие говорили понятнее, чем писали. Веро­ятно, потому, что не нужно было шифровать свои мысли от цензуры. Вообще же язык мне давался с трудом. Слово «модель» я еще долго переводил в уме как «схема» или «образец», а слово «дискурсивный» — как «линейный». «Если наша жизнь не текст, то что же она такое?» — сказал однажды с кафедры Р. Д Тименчик, и я понял, что не все то термин, что звучит. Но упоения «птичьим языком» я у говорящих не чувствовал. Паролем служили скорее литературные вкусы Набоков, Борхес. Когда М. Ю. Лотман невозмутимо делал доклад о поэзии Годунова-Чердынцева, мне по­надобилось усилие, чтобы вспомнить, кто это такой. А когда Ю. И. Левин заявил тему о тексте в тексте у Борхеса, кто-то сказал: «Идет впереди моды».

Здесь я в первый раз попробовал от пассивного усвоения нового для меня язы­ка перейти к активному. А. К. Жолковский делал разбор стихов Мандельштама «Я пью за военные астры…»; разбор этот в тогдашнем виде показался мне артистич­ным, но легкомысленным. Истолкование какой-то последовательности образов случилось для слушателей неубедительным; я, шутя, предложил другое, стараясь держаться манеры Жолковского. Он отнесся к этой пародии всерьез и попросил разрешения сослаться на меня. («См. словарь Ожегова, «ссылка»1 -•>, писал по по­воду таких разрешений Ю. И. Левин.) После этого я стал относиться серьезнее к своим разборам стихотворений, а Жолковский, кажется, шутливей, — передоверив некоторые из них профессору Зет своих рассказов.

Философского обоснования методов не было, слово «герменевтика» не произ­носилось. Ю. И. Левин справедливо писал, что это была реакция на то половодье

идеологии, которое разливалось вокруг. Мне кажется, что это сохранилось в со­бравшихся и посейчас, хотя захлестывающая идеология и сменила знак на проти­воположный. У более молодых спроса на философию больше, но сказывается ли это на их конкретных работах — не знаю. Главное — в том, чтобы считать, что дваж­ды два — четыре, а не столько, сколько дедушка говорил. (Или газета «Правда», или Священное писание, или последний заграничный журнал.) Философские обосно­вания обычно приходят тогда, когда метод уже отработал свой срок и перестал быть живым и меняющимся. Видимо, это произошло и со структурализмом. Сменяю­щий его деструктивизм мне не близок. Со своей игрой в многообразие прочтений он больше похож не на науку, а на искусство, не на исследование, а на творчество и, что хуже, бравирует этим. Мне случилось помогать моей коллеге переводить Фуко и Деррида, и фразы их доводили меня до озверения. В XIX в. во Франции за такой стиль расстреливали. Конечно, я сужу так, потому что сам морально устарел.

Когда сделанное уже отложилось в прописные истины, делаемое перешло в руки наследников, а товарищи по делу разбрелись географически и методологически, то естественно возникает ностальгия по прошлому. Социальная ситуация измени­лась, стало возможным говорить публично о том, что раньше приходилось таить. Просветительский ум должен этому только радоваться, но эмоционально это мо­жет ощущаться как профанация. Оттого-то Б. М. Гаспаров, описывая прошлое тар-туско-московской школы, подчеркивает в ней не просветительский аспект, а чер­ты эсотерического ордена с тайным терминологическим языком. А Ю. И. Левин делает на мандельштамовской конференции доклад «Почему я не буду делать док­лад о Мандельштаме»: потому что раньше Мандельштам был ворованным возду­хом, паролем, по которому узнавался человек твоей культуры, а сейчас этим может заниматься всякий илот, стало быть, это уже не интересно. Я-то чувствую себя именно таким илотом от науки и радуюсь, что больше не приходится тратить по­ловину сил на изыскание способов публично сказать то, что думаешь.

Б. М. Гаспаров применил в описании тартуско-московской школы тот анализ, который она сама привыкла применять к другим объектам. И тартуско-московс-кая школа сразу занервничала, потому что почувствовала, насколько такой анализ недостаточен. Это хорошо: такая встряска может оживить ее силы. А если нет — что ж, «тридцать лет — нормальный жизненный срок работоспособной научной гипотезы», — писал один очень крупный филолог-классик Гипотеза, о которой шла речь, была его собственная.

ОТВЕТЫ НА АНКЕТУ ЖУРНАЛА «МЕДВЕДЬ»

Ваш девиз? Лед: на лицевой стороне ленточки — «Non ignara mails, miseris succurrere disco*, на оборотной — «Возьми все и отстань».

Тоже из анкеты

1. «У вас своеобразный подход к литературе. Что способствовало вашему увле­чению рус.формализмом? Давление со стороны тогдашних ваших профессоров? Формализм и продол живший его структурализм живут в литературоведении

уже 80 лет: вряд ли это может быть названо «своеобразным подходом». Когда я учился в 1950-х гг, они подвергались гоне нию; ноу меня конкретное мышление, мне было интересно, «как сделано такое-то произведение», и я читал формалис­тов, не спрашивая профессоров.

2—3. «Когда вы начали использовать точные методы в лит. исследованиях, это было модно? Кто еще этим занимался? Чьим последователем вы себя считаете?» И тогда не было модно, и теперь немодно. Занимались этим стиховеды, помнив­шие о Белом и Томашевском, а вне стиховедения — только Б. И. Ярхо, умерший в 1942 г. Своими учителями я считаю Томашевского и Ярхо, которых никогда не видел

А. «Почему ваши работы посвящены исследованию столь, казалось бы, непохо­жих эпох?» Не понимаю вопроса. Филолог, по этимологии своего имени, обязанлю-бить каждое слово каждой эпохи,

5—6. «Создается впечатление, что вы любите поэтов, в совершенстве владею­щих техникой стиха. Если это так, то кто ваш любимый поэт Брюсов, Ходасевич, Мандельштам?» По-моему, все больше любят поэтов, владеющих техникой, чем не владеющих; я тоже. А кто мой любимый поэт, это мое личное дело.

7 «Вы пробовали когда-нибудь писать стихи’» Как все: лет в четырнадцать. 8. «Не умертвляют ли ваши аналитические методы исследования живую сти­

хию поэзии?» Объясните мне, что такое живая стихия поэзии. Когда я слушаю живого собеседника, я тоже анализирую его речь, иначе я ее не пойму; только в личном разговоре я могу это делать наскоро, а когда я читаю стихи, написанные кем-то когда-то заведомо не для меня, и хочу их понимать, то приходится это делать медленнее и с трудом.

9—10. «Как вы думаете, почему ваши методы наиболее подходят для исследова­ния надуманных, «головных» стихов XX в.? Почему у вас нет работ по творчеству Пушкина?,*? не умею читать в душе писателя и поэтому не умею отличать «наду-.чанные» стихи от «ненадуманных». (Может быть, «надуманные» — это просто те, которые Вам менее понятны?). А Пушкиным и Фетом я занимался больше, чем поэтами XX в.

11. «Вы не пытались подвергнуть анализу современные поэтич. тексты: аван­гард, масс, культуру, рок, рекламные тексты?» Нет: я недостаточно их знаю.

12—14. «Вы пишете, что без слияния с природой, со стихией истинная культу­ра не выживет, выродится в пошлый быт, что культура жива, пока опирается на сти­хию, пока силен ра зум, поскольку им движет страсть. Если это так, то что вы под­разумеваете под этой движущей страстью? По-прежнему ли современное искусст­во соприкасается со стихией?» Ничего подобного я не писал. Подозреваю, что Вы мне приписываете мысли некоторых стихов В. Брюсова; я их изучал, но за них не отвечаю.

15. «Почему у вас так много работ по ритмике стиха? Какую роль играют от­клонения от ритма?» Потому что стиховедение — это моя специальность. А оно занимается (в числе про чего) именно ритмом: где он более тверд и где более зы­бок и почему.

1 б— 17,20. «Какую роль в совр. искусстве и, шире, культуре играет ритм (в совр музыке, рекламе, клипе)? Возможно ли искусство вне ритма? Играете ли вы на ка­ких-нибудь инструментах?» Я занимаюсь ритмом стиха, словесным ритмом; кму зыке глух; и о ритме в расширительном смысле слова судить не берусь.

ъъъ

18. «Насколько зависит человек в повседневной жизни от знаков и символов, возникающих в сознании, но которые нео бязательно проявляются в действитель­ности?» Не понимаю вопроса. Знаки потому и знаки, что они означают что-то «проявляющееся» в действительности.

19- «В работе о «Далях» Брюсова вы делите поэзию на «донаучную» и «научную»; «научная» требует расшифровки: текст нужно разложить на составляющие, расшиф­ровать их, заново соединить и тем самым понять то, что казалось бессмысленным. Вы не пытались так дешифровать нелитературные произведения?» Поэзию на «до­научную» и «научную» делю не я, а Брюсов. Об остальном см. ответ 8.

21. «Какая у вас любимая басня?» Федр, IV,]8. 22. «Вам никогда не хотелось написать художественное произведение о совре­

менной жизни? Почему?» Потому что я не писатель. 24. «Какую роль в современном искусстве играет скандал?» Не знаю. 26—28, 30. «Почему раньше риторику не изучали в школах, а теперь стали? Как

выглядят с точки зрения риторики современные СМИ? Современная реклама? Ка­кую роль играет реклама в современном обществе?» Такую же, как во всяком. На­чатки риторики изучались и в советской школе, в младших классах; они называ­лись «развитие речи». Современных школьных программ по риторике, к сожале­нию, не знаю, и рекламой не занимался.

29- «Не было ли вам предложений от рекламных компаний о сотрудничестве?» Нет.

31. «В чем причина подмены части искусства на псевдоискусство: популярная музыка, мода, клип, реклама?» Смответ 4: я не критик, а исследователь, поэтому не имею права различать хорошее «искусство» и дурное «псевдоискусство».

32. «Почему у вас нет работ по творчеству современных пи сателей?» Рифмов­кой современных поэтов я занимался и зани маюсь очень много.

33—34. «В чем специфика совр. городского фольклора? Почему вы о нем не пишете?» Потому что я не фольклорист.

35—36. «Вы сторонник аналитич.подхода к литературным текстам. Как вы счи­таете, каким должен быть адекватный лит. перевод? Что удачнее у Маршака: пере­воды Бернса или Шекспира?» (А при чем здесь аналитический подход?) Перевод для начинающих читателей должен приближать подлинник к читателю («твор­ческий перевод»), для опытных читателей — приближать читателя к подлин­нику («буквалистический перевод»); степень потребности в том и другом меня­ется от эпохи к эпохе. Маршак одинаково переводил для начинающих и Шекспи­ра и Бернса; это было и остается нужным.

37 «Почетным членом скольких университетов вы являетесь?» Ни одного. 44—45. «Когда-то выходил журнал «Даугава» — как вы его оцениваете? Там пе­

чатались работы Б. М. Гаспарова — это ваш сын?» Журнал выходит и сейчас и по-прежнему заслуживает внимания Борис Михайлович Гаспаров —мой сверстник, ученый с мировым именем (лингвист, литературовед, музыковед, семиотик) и пе­чатался отнюдь не только в «Даугаве».

40—42. «Какую роль в истории искусства играет мода? Престижно ли сейчас быть филологом? В серебряном веке быть поэтом было модно и престижно; поче­му сегодня это не так?» Это вопросы не к. филологу, а к социологу.

47 «Как вы считаете, почему в недалеком тоталитарном прошлом был подъем литературы, а когда все запреты пали, ее не стало?» Л разве был такой уж подъем? А разве теперь ее совсем уж не стало?

P. S. …и из некоторых других анкет:

Если рассматривать мир как текст, причем поэтический, то каков онтоло­гический смысл рифмы? И вообще — литература подражает жизни или наобо­рот? Литература — часть жизни: можно ли сказать, что моя рука мне подражает или наоборот? Она делает свое дело. А что такое ( ‘ О н т о л о г и ч е с к и й с м ы с л » , я не п о ­

нимаю. Что такое «человечность» и «столичность» для Катулла,мы знаем; а для вас,

в Москве конца XX в? — «Человечность» — вероятно, то же самое: во-первых, ра­зумность в отношении к миру, а во-вторых, уважительность в отношении к людям. Что такое сейчас «столичностъ», не знаю: т о ж е , вероятно, то ж е самое — изящество поведения. Но у меня его нет, и поэто му я предпочитаю о нем не думать и считать его несущественным.

Как вы ответите на восьмой вопрос Александра индийским мудрецам: «что сильнее, жизнь или смерть?» — Не знаю: вопрос вне моей компетенции. Я хотел добавить: «Я и сам бы рад получить на него ответ» , н о почувствовал: пожалуй, нет,

не так уж мне это интересно. Наверное, это нехорошо? Если бы все лекции и конференции отменились или отложились, чем бы вы

занялись в это свободное время? — Я академический работник, лекций читаю мало, такой прибавки свободного времени я бы не почувствовал. «А если бы отменились плановые работы?» — Оказался бы в затруднении: не знал бы, что же людям от меня нужно. Но тут непременно кто-нибудь о чем-нибудь попросил бы помимо всякого плана, и все встало бы на прежние места.

Если выбирать, в какой стране и в каком столетии работать, что бы вы выбрали? — Я немного историк, я знаю, что людям во все века и во всех странах жилось плохо. А в наше время тоже плохо, но хотя бы привычно. Одной моей кол­леге тоже задали такой вопрос, она ответила: «В двенадцатом». «На барщине?» — «Нет, нет, в келье!» Наверное, к таким вопросам нужно добавлять: «…и кем?» Тогда можно было бы ответить, например: «Камнем…»

VII. От А до Я ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung unordn g ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung ordnung

Тимм Ульрихс

Faciendi plures libros nullus est finis.

Eccl. 12, 12

Nullum est iam dictum, quod non sit dictum prius.

Тег.Eun,4l- См. ПОДТЕКСТЫ

Раз мне что-то кажется, значит, это не так

Эпиграф

Аборт Будто бы Институт русского языка довел филинский Словарь языка Ленина до конца и представил к утверждению, но партийное начальство его листнуло, увидело, что первое по алфавиту слово — «аборт», и решило отложить.

Abort Легенду о Федоре Кузьмиче пустил для саморекламы его по­кровитель купец Громов; но В. Ф. Булгаков верил, потому что только в его избе на всю Сибирь было отхожее место («Ми­нувшее», 16).

Ю. Кожевников стал специалистом по румынскому, потому что после войны курсантов в Военный институт иностран­ных языков распределяли по алфавиту: от А до В английский, от Г до Е болгарский итд.; на К пришелся румынский.

Аарон — это имя было в ходу только у евреев и донских казаков (А Штейнб, 6).

«Австрийская литература», «канадская литература» и пр.; «однакоже горю-хинцу легко понять россиянина, и наоборот».

Азбука

Амплуа О. Седаковой звонили: «Нам для подборки молодых поэтов нужен реалистический мужчина и тонкая женщина — не по­советуете ли?»

Апокалипсис каждому поколению хочется, чтобы история кончалась имен­но на нем. Конец света был в 1932/33 г. — по пророчеству полковника Бейнингена, которого в 19Ю г. сходились слу­шать чиновники и мастеровые, женщины в платочках и в широких шляпках; или даже в 1912, когда Пасха совпала с Благовещеньем, как говорили иоанниты (А. Пругавин, Зав. 1913, 5). «Можно ли писать после Аушвица? Так, вероятно, говорили: можно ли писать после гибели Трои?» (Сказала Т. Толстая.) А вот можно ли писать до Аушвица?

Ашгроксимация — называется официальное снижение требований в школь­ной программе по иностранным языкам. «По-русски это зна­чит не знаем и не будем».

Арум в «Елене» Пастернака («сухотный корень, аронова борода, змей-трава») — от «ядовитого арума» у 3. Гиппиус в «Цветах ночи». О. Кушлина нашла его изображение в книге тех лет о комнатном цветоводстве: початок очень фаллического вида.

Азимут «Зюганов как теоретик блудит по всем азимутам», сказал Гор­бачев в телеинтервью «Итоги» в марте 1996. — Ср.: «Это было, когда наше кино находилось в эпицентре своего падения вниз», — сказал Э. Рязанов, тоже по телевизору.

Апрель «Надо же быть иногда дежурным по страданию» (Б. Зубакин, Немир. 175).

Ад L’enfer c’est l’autre оборачивается для меня L’enfer c’est moi, потому что не может же быть адом такой большой, устроен­ный, нерушащийся мир. Конечно, он хорош, только пока не под микроскопом, пока не видишь, как мошки пожирают мошек, а кислоты и щелочи грызутся друг с другом. Но себя-то я вижу только в микроскоп.

Сыну приснился сон про меня. Я иду на медведя, но больше всего стараюсь не сде­лать ему больно. Я нащупываю ему сердце, а он тем временем мотает на лапу мои кишки. Я его такиубил, но после этого понятным образом оказался в сана­тории «Омега», где написал машинописный роман. В предисловии сообщается, что четные главы я писал выздоравливая, а нечетные в бреду, и чередуются они для разнообразия. И что в романе много самоубийств, но на разных языках (NNуда­вился по-русски, а другие — следуют фразы латинская, испанская, немецкая…), по­этому не надо удивляться, что иные, умерев на однам языке, продолжают жить на других, итд.

Аромат Архив В. Розанова хранился в Сергиеве у Флоренского, «ко­торый распорядился вынести его в сарай, говоря, что он не

выносит аромата этих рукописей» (РГАЛИ, 1458,1,78, Д Усов — Е. Архиппову).

Анкета (РГГУ) Причисляете ли себя к какой-нибудь научной школе? — Нет. — Считаете ли кого-нибудь своим учителем? — Загроб-но: Б. И. Ярхо («простите за цветаевский стиль»). В следую­щий раз напишу: Аристотель.

Анти «Духовность при желании можно видеть везде: в черной избе она для одного есть, для другого нет, в древней Руси для сла­вянофилов есть, для западников нет. Это просто такое ан­тибранное слово».

Ars Вырождение artis moriendi. Полис не допускал человека до страха смерти — приучал отдавать жизнь за дом, род, город и пр.; полис пал — стоики учили умирать за мировой закон итд. Лишь в новое время нестыдным становится страх смерти, как потом нестыдным становится обнажение секса итд Стыдным становится стыд?

Аптека Взорванная статуя Николая II под Мытищами — работы Клы­кова, к 100-летию Ходынки («если бы у нас в Персии случи­лась Ходынка, шах должен был бы отречься», говорили Юрию Терапиано) — была удивительно похожа на аптечную бутыл­ку с короной-пробкой и мантией-сигнатуркой.

Анестезия Статьи, которые я писал к переводам античных поэтов, дол­жны были анестезировать от их качества.

АНЕСТЕЗИЯ. Ко мне пришла чужая аспирантка с диссертацией о ритмике рус­ской, английской и др. прозы в свете экзистенциализма. Я уклонился: «экзистен­циализм — удел душевных складов двоякого рода: во-первых, это толстокожие, душевно ожирелые (как Дионисий Гераклейский, которого нужно было колоть иглой сквозь дикое мясо, чтобы он очнулся для государственных дел), которым нужна гурманская встряска, чтобы что-нибудь воспринимать; во-вторых, тон­кокожие, которым так мучительно каждое соприкосновение с миром, что они вынуждены искать в этих муках наслаждения. А для остальных анестезией в со­прикосновении с миром служит мысль — этой терапии учил нас Сократ, кото­рого экзистенциалисты не любят».

Аллегория С. А: символ и аллегория подобны слову и фразе, образу и сюжету: первый цветет всем набором словарных значений, вторая контекстно однозначна, как оглобля, вырубленная из этого цветущего ствола.

Аграфия «У Ахматовой была аграфия — пропуски слогов даже в парад­ных беловиках; не связано ли это с ее вкусом к «пропуску сло­гов» в ритме дольников?» — спрашивал Р. Д Тименчик.

Активность/ (С. Ю. Неклюдов:) «Пермяков спрашивал встречных, сколько пассивность кто знает пословиц; отвечали: около 20. Потом раздавал спи­

сок пословиц и просил проставить крестики; получалось: около 200. Так мы недооцениваем весь архаико-фольклорный пласт в нашем сознании».

Ахилл и Делимость времени понималась труднее, чем делимость про-черепаха странства, потому что не было часов с «тик-так» (и долгое

время даже с «кап-кап»).

Сон сына. «А когда Ахилл догнал черепаху, она ему ска…» Дальше сон оборвался.

Барокко Мне было трудно воспринимать беллетристику (а особенно драму и кино), потому что у меня не было сюжетных ожида­ний, подтверждаемых или опровергаемых: я знал, что равно вероятно, ударит ли Шатов Ставрогина или Ставрогин Шато-ва: как захочется автору, вот и все. Это как бы барочное вос­приятие: всё в каждом моменте, а связь моментов не важна.

Бытие «Заведующий тем, что есть и чего нет» — назывался казначей Северного Египта. (Источник не выписан).

Бытие «Вот книжка, доказывающая, что Наполеона не существовало; не попробовать ли тебе доказать, что ты сам не существуешь, и этим отрешиться от твоих неврозов?» — «Что ты сам не су­ществуешь — это так очевидно, что доказывать это — значит, наоборот, убеждаться, что ты, к сожалению, существуешь».

Бытие Дочь сказала: «Бытие определяет сознание». Внучка спросила (7 лет): что это значит? «Ну, вот что важнее — что ты дума­ешь или что ты делаешь?» — «Именно я?» — «Именно ты». «Я — что думаю, а другие — что делают». И объяснила: она-то зна­ет, что толкнулась в коридоре не нарочно, а учительница не знает, видит только то, что сделано, и записала выговор.

Бытие Внучка смотрит в окно на пустой двор. «Что ты делаешь?» — «Я смотрю на происходящее».

Бытие (Воск, персона, 2,8). «…челобитную о небытии — повелеть ему не быть в анатомии, куншткаморою называемой: уже стало ему, горькому, тошно вся дни провождать посреди лягв, и младенцев утоплых, и слонов, — и за то свое небытие даст он впятеро больше противу своей цены». (Отработал ли я впяте­ро за свое небытие?)

Быть «Каждый из нас обязан в чем-то не быть собой, чтобы быть собой могли другие» (о филологе; кто?).

Библиотека

Божественно

Бог

Болезнь

•Бормашина

Блюстись

Безнаказанность

Банка

«Бхагаватгита

Борьба

Бестактность

Когда перестали читать Гекатея и Гелланика? Видимо, когда явилась александрийская библиотека, погребла их и замени­ла эксцерптами и переработками. До библиотеки книги чи­тались мало, после — не читались совсем.

О. Фрейденберг писала: «Я божественно говорю по-гречески, хоть не понимаю слов» (от Н. Перлиной).

А. Жолковский говорил нерадивому аспирату главное свой­ство американской диссертации — написанность, этим она отличается, например, от Бога, который так совершенен, что не нуждается в существовании…

«Неправда, что в войну от напряжения люди не болели, про­сто заболевшие тут же умирали и не могли об этом сказать потомкам». В 1812 г французы больше погибали от дизенте­рии, чем от русских (см. МОРОЗ).

какая-то!» — отзывался Андрей Белый о Прусте (восп. П. Зай­цева).

Журнал «Радонеж» рекомендует в великий пост воздерживать­ся не только от жены, но и от компьютера.

— «промежуток между преступлением и наказанием» (словарь Бирса) — «смотреть на свою жизнь как на преступное заня­тие и ежеминутно ждать карающей власти». — «Чевенгур»

«Анненский познакомился со стихами Вяч. Иванова лишь за год до смерти: не только его не читали, но и он никого не читал, жил как в стеклянной банке, на виду как директор-ин­спектор, но дыша только баночным воздухом французских символистов и перелицовываемого Еврипида. Когда он в 1909 разбил свою банку, это оказалось смертью. Гумилев точнее писал о нем в «Семирамиде», чем в «…из царскосельских лебе­дей»».

— это будто бы европейскому герою открывается тот бог, который говорил с Моисеем, и объясняет любовь выше все­го, а поэтому Ахилл обязан идти бить троянцев» (сказал С. Серебряный).

Усатый офицер скандалил в буфете на станции. Лев Толстой огорчался, а потом подумал: «Ведь только поэтому мы все-таки получаем здесь свежую пишу» (дн. Гольденвейзера, 27.07.05).

Каждое мое слово может быть бестактным, каждое может кого-нибудь обидеть, поэтому молчи, скрывайся и таи. Поэто­му, а не по-тютчевски.

Бузина «Русский ассоциативный словарь» (имени профессора Роус-са), частота откликов: свадьба — в Малиновке 44, золотая 8, веселая 6, водка 3, бухло, кабала, развод, Фигаро, эфир 1, све­тофор — зеленый 14, горит 11, красный 4, для дураков 1, Колумб 1.

Белый Скобелев был «белым генералом», потому что сражался, пре­одолевая страх, и чтобы скрыть бледность, одевался в белый мундир и скакал на белом коне.

Бедная Лиза А. Осповат: «Скажу Топорову, что одну бедную Лизу он про­пустил: собачку Петра I Лизетту Даниловну, Меншиков крес­тил (или крестил князь-папа, а Меншиков был восприемни­ком) — и было это под тот 1709, когда родилась Елисавета Петровна, тоже бедная Лиза».

Брак «Разрешаю похоронить гражданским браком» — была резо­люция сельсовета об умершем Хлебникове («Вестник» 1,76).

«Брак — говорил Бернард Шоу, — как масонство: кто не вступил в него, ничего не может сказать, кто вступил, ничего не смеет сказать».

Будущее «Все умерли, Саш, теперь будущее настанет» («Чевенгур»), Я вспомнил, как при назначении Б. Сучкова директором ИМЛИ было сказано: вы не думайте, пока наше поколение не вымрет, ничего хорошего в науке не будет.

Боранаут Пяст в последней главе «Встреч», цитируя свою «Жору I Ierep-бургскую», добавляет «форма «жоры», как равно и «хаки», как равно и «боранаут», — все родились в «Собаке»» итд. Я напи­сал в учебной книжке по стихосложению, что ни одного «бо-ранаута» нам не удалось ни найти, ни сочинить. После этого мне прислали целых два, один — из Франкфурта.

В. Файер:

В. Бейлис:

Я под вечер — в собор, а наутро — умру. Ибо рана утихнет навеки к утру.

Раз Боранаут на Франкфуртский берег проветриться вышел. Страсти сказал он: тубо! рана утраты болит.

После отправился в бор, а наутро, страдая, усталый, Бога моля, у собора на утрене стал:

— Дай мне, прошу, утоления в горести сумрачной, ибо Рана у тех, кто, придя на собор, — «ан! аутсайдер!» услышит Злые слова, гордецом в простоте возглашенные грубо, —

Рана у тех, говорю, не заживает, мой Бог! — Так говоря, от собора наутек Боранаут вприпрыжку пустился,

Не на чело свой убор, а на утробу надев.

Верлибр «Neither verse nor prose, but the lingua franca that translators have developed in the last generation* — реи, в «Phoenix* 27 (1972), 304.

Верлибр этот подстрочник ненаписанных шедевров.

Веспер вечерняя Венера; у Пушкина «встречен Веспер петухом» — то ли глубокая игра, то ли такая же обмолвка (вечер вместо утра), как у Мандельштама «Равноденствие» вместо солнцестояния и старт вместо финиша. Если глубокая игра, то потому, что вся дуэль в «Онегине» нереальна — состоит из непрерывных нарушений дуэльных правил; так же нереальна, как вторая кульминация — финальная сцена, где Онегин сквозь пустой дом доходит до будуара Татьяны.

Вернее Подменяя аргументацию убежденностью или, вернее, маски­руя убежденность аргументацией.

Ветер Предсказать поведение обычного флюгера легко, но сверх­чувствительного — такого, как Н. Б., — невозможно.

Ветер «Можно плыть по ветру и против ветра, но нельзя со вчераш­ним или завтрашним ветром». — Брехт.

Вежливость Объясняю молодой коллеге. Не надо в докладе говорить «как все могут видеть», говорите лучше «как всем известно». «Как известно…» — лучшее начало доклада, каждому так приятно, что если вы даже скажете «…что дважды два пять», все воспри­мут это как должное. И каждые пять минут задавайте ритори­ческие вопросы. Как генерал Сипягин: «Должен ли застрель­щик торопиться при стрелянии? — Нет, и напротив того».

Вежливость Книжка «Печальну повесть сохранить» написана бледнее, чем пишут и Р. Тименчик, и А. Осповат порознь: слишком взаим­но вежлив стиль.

Вид Приказ по германским частям 1918 г. на Украине: не иметь победоносного вида, чтобы не раздражать население (Мин., 20, 519).

Видение — история жанра от Феспесия до капитана Стормфильда.

Вильнюс О нем писал Тойнби в 1920-х гг.: «город, который населен преимущественно белорусами и евреями, но спорят за кото­рый литовцы и поляки».

Вкус Положим в кастрюлю добродетели манну милосердия, по­льем елеем благочестия и заправим приправою смирения (Голос мин, 1926, 2, 134).

Вкус мой — это ограда, защищающая меня, но и не выпускающая меня в враг мой мир.

Вкус Зачем отвергать? Если останется только то, что нам нравит­ся, — ведь станет очень скучно. Мир, нравящийся нам, был бы ужасен. Именно поэтому Сципион отстаивал сохранение Карфагена.

Вкус Качалов чуть не заплакал от злобы на себя, что ему не понра­вилось, как читала Ермолова (Виленкин, 202).

Вкус Спрашивать «какие стихи вам нравятся», вероятно, так же непристойно, как «какие женщины вам нравятся» (См. КАК ТАКОВОЕ.) «Какие современные поэты вам нравятся?» — спросил нас с Падучевой и Успенским Пятигорский. Я не до­гадался ответить: мы уже в том возрасте, когда любят не по­этов, а стихотворения. Я сказал: Юнна Мориц.

Вкус Кузмин ценил в Маяковском такое же приятие безвкусицы, дурного тона, какое было у него.

Вкус Записи Б. Садовского (Зн 92,7): «Вкусовые ассоциации в сло­вах: Давид — большой синий изюм; Владимир — початая плитка шоколада в серебряной бумажке и брызнувший крас­ный сок из спелого королька; Александр — густо намаслен­ная пшенная каша в серебряной ложечке и четверик стеари­новых блестящих свеч» итд. Я давно предлагал издавать ли­тературно-критический журнал «Дело вкуса» на глянцевой бумаге с цветными фотографиями тортов и салатов.

Водка Сухой закон 19Н г. был введен по требованию общества, правительство боялось потери дохода и тревожилось о не­привычном самоограничении. Когда война затянулась, это вызвало лозунги: «мира!»

Вечный огонь горел на кухне в ресторане Вери, где пил Зарецкий (Алданов, Оч., 221).

У меня — от привычки к близорукости — беспамятность на лица. Однажды я полчаса говорил с НН, потом он меня спросил: «Вот вы были знакомы с Бобровым: не осталосьли от него заметок о Хлебникове, кроме уже известных’!1» — «Не знаю, но есть такой Парнис, он у Боброва бывал, должен все знать». НН странно погля­дел на меня: «А я и есть Парнис». — «Ах, извините» и пр. В кино я начинаю отли-чатъмужа от любовника только к тому времени, когда это уже не важно. Одна­ко для авангардно-загадочных фильмов (к сожалению, я их не вижу), вероятно, это даже хорошо: придает лишний слой загадочности, как близорукость близо­рукому — лишний слой эстетических впечатлений. (Как Ремизов-гимназист, на­дев очки, огорчился, что звезды из лучащихся пучков превратились в точки). «Им­прессионизм — это мир, видимый мною без очков». — См. ДИСКУРСИВНОСТЬ.

Возраст «Молодые люди всегда одарены, это вроде возрастной болез­ни», — Брехт. «Пушкин нам кажется старше себя, а Лермон­тов моложе, потому что он глупее, глупость очень молодит», — заметила Р.

Возраст «Он не старый, он бывший молодой».

Возрождение с его национальными языками — вавилонское столпотворе­ние европейской культуры.

Военные Аракчеева давали небывалые урожаи; Николай I забросил их поселения только потому, что боялся этого как бы государства в госу­

дарстве.

Вор «Разделяясь без остатка на бездарных хозяйственников и та­лантливых воров». (Кажется, 1913 г.) Ср.: «Не могу понять ваше правительство: почему не дать человеку то, что он все равно украдет?» (Кажется, 1985 г, сб. А. Л. Жовтиса.)

Вор Молитва пахаря: «Боже, взрасти… и на трудящего и на крадя-щего» (Зап. книжки М. Шкапской, РГАЛИ). Заговор от волка и напрасного человека (у тувинских старообрядцев, рассказы­вала С. Н.).

Великаны Некогда вместо нас на земле жили большие люди и называ­лись волоты, кости их и ныне в земле находят, а после нас будут жить малые люди и называться пыжики (Зап. Рус. геогр. общества).

Великаны Русские великаны, подаренные в Пруссию, могли еще биться против нас в Семилетнюю войну (РСт 66, 1890, 129).

Валаам «Потому она и была ослица, что заговорила, когда ее не спра­шивали» (Там же, 219).

Воспитание По определению миссис Пипчин, это — чтобы дети не дела­ли того, что им нравится, и делали то, что им не нравится («Домби и сын»). Цивилизация как инерция садизма.

Воспитание Криминолог Н. Гернет писал: «Воспитание человека начина­ется за 100 лет до его рождения».

Воспитание В конце 1917 было покушение на Ленина, его заслонил Ф. Платтен. С покушавшимся провели воспитательную рабо­ту и отправили его в Красную Армию. Потом в 1937 он ока­зался с Платгеном в одном концлагере.

Волнообразно Меня воспитывали дома, ничего хорошего не вышло; поэто­му дочь отдали в детский сад, тоже ничего хорошего не выш-

ло; поэтому сына — дома, тоже ничего хорошего; поэтому старшую внучку — в детском саду, тоже ничего хорошего; поэтому младшую внучку — дома… «А чтобы мысль не пропа­дала праздно, он сам и ел и пил волнообразно».

Воспитание Вырастили, дали все, что могли, и внушили отвращение ко всему, что дали.

«Воспрял духом» — в первый раз я услышал это на уроке истории в 1950 г. и был покороблен: ведь «прянуть» — от «прядать», а не «прясть». Потом с грустью нашел эту форму уже в письме П. Муратова К. Ф. Некрасову. См. ВОЛНИТЕЛЬНЫЙ.

Вопреки «Корабли Тихоокеанского флота даже выходят в дальние по­ходы — как говорят офицеры: вопреки реальности» (коман­дующий, по телевидению). Как будто вся Россия существует не вопреки реальности. См. ФЛОТ.

Вопрос «У вас слишком мало неотвеченных вопросов», сказал мне Аверинцев. Общество не учило меня никаким вопросам, а природа осыпала слишком многими, вот я и чувствую себя вечным экзаменуемым, призванным к ответу.

Аннотация. Сорокин В. В. Лирика: стих, и поэмы. М.: СП, 1986. «Не нужно удивляться, что под названием «Лирика» в эту книгу входят и поэмы: широкий размах тем и интонаций поэта Валентина Сорокина неизменно влечет его к бапыиим формам. Самое крупное произведение в сборнике называется «Бессмертныймаршал»; спи­сок действующих лиц его начинается: «Сталин. Жуков. Иван Кузнецов, уралец, боец, друг Жукова.» а кончается: «..Гитлер. Гудериан. Паулюс. Ева. В эпизодах: Бой­цы. Русалки. Черт. Черти». И они не только действуют, а и говорят, и описыва­ются, и вызывают поток авторских эмоций (‘..И сан за верность отчей колыбе­ли готов принять распятие Христа»)…» итд.

Все «В английской революции короля поддерживали все помещи­ки, все крестьяне и все поэты, кроме Мильтона».

Все Лотмана спрашивали: «Как вы могли принять ее в соискате­ли?» — Но она талантлива. — «Все наши враги талантливы» («Вышгород», 1998, 3).

Все (Подростку:) Быть как все — значит быть хуже, чем каждый.

Все Англичанин сошел на берег, увидел одного рыжего голланд­ца, потом другого и записал в книжечку: «Все голландцы ры­жие». Мы смеемся над ним, а между тем сами по одной встре­че с собой решаем: «Все — такие, как я».

Все Толстой говорил: «Все хвалят — плохо, все бранят — хорошо, половина очень хвалит, половина очень бранит — превосход­но; видимо, Горький превосходен» (Восп. Гольденвейзера).

Всё

Все несчастья преходящи

В целях

Восток и запад

Враг

«Военный сборник»

Война

Время

Время

Вычитание

Вымирание

Вудсворд

Бальмонт, впервые обежав Лувр, спросил швейцара: C’est tout? — C’est quelque chose, monsieur, ответил вежливый швей­цар (Восп. О. Мочаловой, РГАЛИ 273, 2,6).

Притча в письме Гаршина: хохол, в первый раз в жизни на­пившись пьян, стал горько плакать: «Как же я теперь пахать и косить буду, коли на печку взлезть не могу?»

Перед войной, когда все никак не удавалось выжить на пен­сию старого ак Державина, было издано постановление, по­чти дословно: «…в целях развития славяноведения — закрыть Институт славяноведения» и открыть кабинеты при… (От В. П. Григорьева).

В конце войны немцы предпочитали сдаваться союзникам, потому что слишком разъярили нас; а японцы нам, потому что слишком разъярили китайцев и американцев.

Черногорская сентенция: героизм — это защитить себя от врага, а человечность — это защитить врага от себя (МН, 96, 11).

1914, № 4, с. 78. Г. Усачев, «Элегия». Не брани ты меня, приго­лубь, приласкай, позабудем с тобой все былое. Песнь умчит нас в далекий заоблачный край, нам расскажет про счастье другое. Жизнь, как сон, коротка, пронесется волной — мы пред ней не преклонимся низко. Будешь здесь ты со мной, близко, близко со мной — Счастье будет для нас тоже близко.

Эйзенштейна спросили: ваша воинская специальность? — Вероятно, движущаяся мишень (В. Кат, 285).

В Праге — часы на синагоге, которые ходят по-еврейски про­тив часовой стрелки. НН похож на часы, у которых минутная стрелка исправно кружится, а часовая стоит на месте.

Приснилась ведомость со счетом трат времени, под заглави­ем «Цайткурант».

(С Дж. Смитом.) Если из Цветаевой вычесть гиперболизм и страсть, а оставить четкость формул и опору на созвучия слов, то это будет поэтика Слуцкого. Как много можно с пользой вычитать из Цветаевой! Ср. о Вере Меркурьевой.

Как вымирал от одного до другого конца души Вяземский, как умирал, чтобы не вымирать, Пушкин.

Письмо Шагинян к Зощенко 4.04. 1926: «Вы — классический русский писатель, величайший сатирик нашего времени (и,

пожалуй, всего человечества за этот отрезок времени, за ис­ключением Вудсворда)…» Имеется в виду, конечно, Вудхауэ. Звучит это как у Белинского: «Конечно, Гоголь великий писа­тель, но не мировой, потому что далеко ему до Жоржа Занда, не говоря уже о Купере!» Но в примечании, конечно, сказано: «Вордсворт У. (1770- 1850), англ. поэт, принадлежавший к Озерной школе».

Я в глаза его гляжу Не одна я там сижу: В глубине его очей Очень много сволочей.

Галлюцинация В академической поликлинике психоневролог спросила: как спите, не бывало ли видений или голосов? Я сказал: несколь­ко лет слышу, будто из-за стены, глухую музыку вроде гимна СССР. Она явно оказалась неподготовлена к этому и не пере­спрашивала.

Глокая куэдра примеры из палайского языка в книге Мунэна: Les kuwanis dans le tashura, qu’ils soient en… Les ivarlahis dans les kuwalima, qu’ils soient en… Toi, tazzu (повел. 2 л.) les ittinanta! Toi, tazzu les kartinanta! Таков же любой жаргон и любой иностранный язык для начинающего.

Глокая куэдра А С. Ахманов, рассказывая нам про греческую философию (!), привел фразу «пиротен конулирен элятиш», но не сказал, что это Карнап, т. е. что фоном подразумевается немецкий язык; я воспринял «пиротен» и «конулирен» как слова одной фор­мы, и пример пропал бы даром, если бы Ахманов тут же не перевел: «пироты копулируют элятично». — Через двадцать лет мне нужно было переводить заумное вагантское закли­нание гексаметром — «Атага tanta tyri pastos sycalos sycaliri, Ellivoli scarras polili posylique lyvarras»; я легкомысленно думал, что тут и переводить нечего, достаточно переписать русски­ми буквами, как советовал доктор Кульбин. Отнюдь; пришлось написать — «Столькое горькое тира паств и сикаств сикали-ра, Неболелейные скарры полеют селеют ливарры». Аверин-цеву нравилось.

Генофонд Наиболее расово чистые культуры — эндогамные, каннибаль­ские.

«Поэзия должна Может быть, Пушкин имел в виду, что поэзия, по В. Вс. Ив., быть глуповата» подчиняется правому полушарию? спросила Н.

…Глуповата «Он считал, что поэзия чужда рассудку и забывал лишь доба­вить: такому, как мой». Из рецензии. «Чем старше перечиты-

Гибридизация

ваю, тем меньше нахожу хороших стихов и тем лучше нахо­жу эти немногие».

Глуповата В «Месте печати» напечатали «Оммаж Проперцию» Паунда он мне показался глупее, чем раньше. Почему? Из-за графи­ки: все строки с больших букв, концы длинных строк пере­носятся не в конец, а в начало следующей строки, поэтому кажется, что это не стихи, а проза сверхкороткими — как у Дорошевича или Шкловского — абзацами; лишь потом заме­чаешь, что в конце их часто не точка, а запятая. А от прозы инстинктивно ждешь большей содержательности. Многозна­чительность Паунда достигалась прихотливым расположени­ем строчек, а оно и стерлось.

X. Баран сказал: Хопкинс — это вроде Донна, заговорившего стихом Маяковского. (И языком «Светомира-царевича») Оцуп определял Есенина: смесь Кольцова и Верлена. А Иванов-Ра­зумник говорил, что Розанов — это Акакий Акакиевич попо­лам с Великим инквизитором. Да и Монтень — это ведь тоже скрещение Авла Геллия с письмами Цицерона.

Мне объясняют, что это такое. «Филология была сама себе наследницей, не нуждающейся в рефлексии. В XIX в. она ста­ла оглядываться на смежные науки и потеряла себя. А когда смежные тоже дожили до кризиса, стала возвращаться к са­мой себе. Но живая преемственность уже была потеряна, и понадобилась рефлексия; это и есть совр. герменевтика».

Грамматика «Они не существуют они не спрягаются в страдательном», — писал Пастернак. А еще ведь есть и мучительский залог.

Глаголы «Ты уже вошел в историю, чего ты теперь по ней бегаешь?» — движения говорит Р. М. — Горбачеву в телевизионных «Куклах».

Гамлет …Я стою, забывши счет столетий, Я стою и зябну на посту. Еще в Ветхом молвил Ты Завете, Что уронишь светоч в темноту…

(К. Бальмонт, «Мировая пыпь», из сб. «Зарево зорь»)

Собственно, в подтексте «…Я вышел на подмостки» — не толь­ко «Выхожу один я на дорогу», но и («Не могу на родине то­миться…») «Я рожден, чтоб целый мир был зритель торжества иль гибели моей».

Герменевтика

Гордыня — в том, чтобы искать самый высокий алтарь, чтобы принес­ти всего себя в дар. Все равно как книга, которая рвется рас­крыться кому-то сразу всеми страницами.

Гордость

Гордость

«У таракана, ежели он в щи попадет, вид меланхолический, покоряющийся неизбежности, но гордый» (М. Шагинян 3. Гиппиус, 30 нояб. 1910 — НЖ 171, 171).

Переписка О. Фрейденберг с Б. Пастернаком гордости с уничижением паче гордости.

переписка

Гоморра Что дом, то содом, что двор, то гомор (Даль).

Графология Лурье ревновал Ахматову к ее почерку: не позволял посылать в журналы стихи от руки, только на машинке (Лукн, 69). Кок-то поразил Эйзенштейна тем, что, увидев его, вскочил, бро­сился к столу и стал писать его почерком. Ничего особенно­го: не только Гиппиус в письмах Волынскому тоже писала его почерком, но и Цветковская в письмах Бальмонту. У Т. М. была знакомая старушка, угадывавшая характеры по почерку, я послал ей тетрадь конспектов по античности — тут и русский, и латинский, и прямой, и косой… Вернула: «Вот если бы част­ное письмо…»

Груша Почему у Некрасова дедушка Яков кричит «По грушу! по гру­шу! Купи, сменяй!» Потому что Некрасов брал эти крики не со слуха, а из книжной записи (какой?), не очень толковой: на самом деле коробейник, вероятно, кричал «пО-грошу! пО-грошу!» (в северных говорах это безударное о действительно звучит похоже на у, сказал В. Вс. И.). Не нужно переоценивать личное общение поэтов с народом. Общеизвестная песня по­ется «Уж-как-пал-туМАН-седой — на-сиНЁ-море», но Пушкин нач. 1820-х гг. знал ее только по невнимательно прочитан­ному книжному тексту «Уж как пал туман седой на синЕЕ море» и примеривал на этот ритм фантастические подтек­стовки «Легконогие олени по лесу рыщут» и пр, считая их народным размером.

«Гениальные вещи не являются ни по заказу, ни по самозаказу»

Глухой глухого звал

Gnothi sauton

Gnothi sauton

Текст — если он диалог, то с глухим или глухих. Текст меня не слышит никогда, а я его не слышу, если не имею филоло­гической подготовки.

Мы начинаем познавать себя, прикладывая к себе чужие меры (многие на этом и останавливаются); потом находим свою; а потом (немногие от этого удерживаются) начинаем прила­гать ее к другим.

«Ты есть то, о чем ты даже не можешь подумать; сможешь — перестанешь быть. Познавать себя — значит загодя учиться все более полному небытию».

Годить Было очередное постановление о совершенствовании литера­турной критики и пр., В. Е. Холшевников спросил: «Вам это ничего не напомнило?» — Нет. — «Как начинается «Современ­ная идиллия»?» — «Заходит ко мне однажды Молчалин и гово­рит Надо, братец, погодить. — Помилуйте, Алексей Степаныч, да что ж я и делаю, как не всю жизнь гожу?» — «А дальше?» — Дальше я не помнил. — «А дальше сказано: до сих пор ты годил пассивно, а теперь должен годить активно». Придя домой, я бросился к Щедрину: точно так, только не столь лаконично.

«Щедрина нужно было держать в козьем копыте», сказал сын, памятуя, как Алек­сандра Македонского отравили стиксовой водой. Он поносил всю русскую лите­ратуру, потому что чувствовал, что сам бы мог ее так написать («ну, хотите, я вам буду один каждыймесяц писать по такому журналу? только вот драму Ост­ровского не напишу — эх, драма, драма, и куда тебя занесло!»), только поэтому и не считал это нужным. Он это называл «как будто вся русская словесность есть сочинение госпожи Анны Дараган». Яутешался мыслью «а вот «Анну Каренину» не написал бы» — а потом понял, что написал бы, и все ее переживания оказались бы неопровержимым небокоптителъстван. В «За рубежом» он пародировал «новый роман» XX в, полагая, что пародирует Золя. От реплики Стрижа-критика «Здесь есть что-то седое…» пошел весь стиль «Арабесок» Белого, который вряд ли читал эту строчку. Из «Мелочей жизни» вышли «Сентим. повести» Зощенко. «Побольше цитируйте Щедрина в Записях и Выписках, — сказалмнеА Осповат, — вы не ду­майте, его никто не читал». Может быть, и правда: 29 июня 1999 по телевизору сказали, что вице-премьер Аксененко распорядился подготовить ему бумаги о повышении производительности труда на следующий год на 20%. Точно так старший помпадуров сын писал в сочинении: предложу статистику, по которой всего будет вдвое и втрое. (Впрочем, гувернер сделал пометку: а что с сими из­лишками будет сделано? — «Испорченные дети»)

Гиль по Фасмеру, однокоренное с «гул». Волошин умолял Брюсо­ва, чтобы фамилию Rene Ghil в «Весах» транскрибировали «Гхиль» или «Пль», Брюсов отвечал: успокойтесь, мы оставим ее по-французски. А. Ло Гатто-Мавер спрашивала: «А у вас еще говорят о глупостях: гниль несешь? моя мать говорила».

Гортанный А. А Зализняк писал, что всякий незнакомый язык описыва­ется как гортанный. Так римляне всех варваров считали бе­локурыми и синеглазыми, даже цейлонцев (В. Кролль).

Григорианский — его ввел тот папа Григорий, который служил благодар-календарь ственную мессу после Варфоломеевской ночи. Монтень ска­

зал о новом календаре: «У меня украли десять рабочих дней».

Гиппопотам Из потомства Готье — Гумилева («Гиппопотам с огромным брюхом Лежит в яванских тростниках…») — наш ответ Элиоту:

Да! Мы душой гиппопотамы. Нам утро, вечер — два крыла.

Недаром демонов упрямых На свет земля произвела.

(П. Орешин, «Сачоменная плаха*, 49) Ср. далее:

Сродни лежанкам и полатям, Мы сброд бесстрашный и лихой. Полено красное мы схватим Вот этой голою рукой…

и т д

Даже «Если бы Христос пришел сегодня, его бы даже не распяли» (Карлейль).

Дамаск Путь в Д: «Там газ и отопление, там все на свете, там свет блес­нет в твои глаза, и ты будешь таким, как сумеешь» (Зощенко, 3, 390).

Дата Улица Кузнецкая была официально переименована в ул. 1 б ч. 5 м. 22 января 1924 г, но ее никто так не называл и не писал, поэтому ее переименовали обратно в //овокузнецкую — ср. как в ул. Калинина переименовали не «Коминтерновскую», а «бывшую Воздвиженку» (Г. Лесскис). — «Улица 1 Мая, угол 8 марта». «Я вас не число спрашиваю. Я адрес» («Комедия с убийством»). В Москве есть две улицы 8 Марта и одна 4-я ули­ца 8 Марта. — Адрес К. Циолковского был: Калуга, ул. Брута (бывш. Коровинская), д 81.

Дар Дарительная формула Эразма: не книга красит место, а место книгу.

Дарвинизм Лев Толстой о нем: «Не сразу видно, что глупый, потому что кудрявый» (54, 51).

Дать Не «бери, что дают», а «делай, что дают».

Дайджесты мировой литературы: их стали ругать раньше, чем издавать. «А вы читали мировую литературу — конечно, в натуралыгую величину, — но, вероятно, по большей части в переводах? А помните, Тарле сказал: читать Мопассана в переводах это все равно что читать «Евгения Онегина» в пересказе Скаби­чевского»? «А если вы дорожите испытанными трудностя­ми — как же, я с таким трудом учился букве ять и читал Баль­зака! — то Винокур говорил, что для такой тяжелой атлетики мозга гораздо лучше алеутский язык».

До Мое дело — додумывать чужие мысли; но ведь в этом и состо­ит культура?

Доброта Итальянские войны, а потом европейские войны XVI—XVII вв. были школой равновесия — все на одного, а потом подавлен­ному помогают, чтобы подавивший не слишком усилился, и т. д.: падающего отнюдь не подталкивают. Политика оказыва­ется школой добродетели, а совсем не наоборот.

Доброта

Доброта

Добродетель

Добродетель

Детерминизм

Детерминизм

Детерминизм

«О Сократе трудно сказать: он добрый; но хочется сказать: он по-доброму мыслит. Что это значит? Это как один коллега мне сказал: вам дороже истина, чем собственное мнение».

Шестов любил Ф. Сологуба (Адамович) и ценил Чехова, по­эта «ничто»: Чехов был ему чем-то вроде доброго Сологуба.

«Насильственно привитая добродетель вызывает душевные нарывы» (Вяч. Иванов М. Альтману, 82).

Если к старости все-таки становишься неспособнее к подло­сти, то это не природа, а привычка.

«До рождения мы свободны, а выбрав рождение, полезай в кузов детерминизма» (Вяч. Иванов М. Альтману, 32).

«По поводу картины мира XX в. с недетерминированностью и пр. — не преувеличивайте. Попробуйте построить атомную бомбу, веря, что любой электрон всегда может полететь, куда ему угодно, — и что получится?»

Ребенок эгоцентрически спрашивает для чего солнце? — взрослый спрашивает почему солнце? Но от вопроса «для чего Пушкин?» к «почему Пушкин?» переходит только фило­лог — и даже не всякий филолог. Большинство успокаивает­ся на ответе: «чтобы он мне нравился».

Свисток считает, что он свистит, Сержант считает, что он свистит, Закон считает, что он свистит.

Л Вознесенсгаш

Декламация Почему у нас поэты читают нараспев, а на Западе — как про­зу? Может быть, и тут и там это реакция на театральное чте­ние. У нас в XIX в. актеры читали стихи, как прозу, у них — скандировали по-классицистически; а в XX в. поэты стали от них отталкиваться, каждый от своих. У нас они переучили актеров — по крайней мере, к послевоенному времени; кажет­ся, и на Западе тоже?

Дети Альбрехт сказал: «Наше поколение дважды бито: сперва от­цами, потом детьми. Впрочем, за одного битого… как это?»

Дети «Родители, берегите детей от себя. На том свете с вас спро­сится за неуважение не к предкам, а к потомкам». Чей-то ри­торический вопрос: а что потомки сделали для нас? — «То, что они вас заменят».

Дети («Шпет в Сибири», 235.) М. А. Петровский подписал отказ от оговоров на допросе, а Габричевский — нет, Шпет объяснил: «потому что у Габричевского нет детей, не перед кем будет стыдиться» (обычно наоборот, дурное оправдывали: «боялся за детей»). Впрочем, у Ярхо детей не было, а вел он себя хо­рошо.

Демократия «Греческие цитаты без переводов — это недемократично по отношению к читателю», сказали Аверинцеву.

Для При Пушкине «писать для себя — печатать для денег» можно было одни и те же вещи, теперь только разные.

Для Л. Баткин сказал: «Вам было бы грустно в Ферраре: дом Арио-сто заперт, забит, стекла выбиты — не то что дом Петрарки с зеленым садом, где хозяин словно только что вышел». — Что вы, я бы только радостно укрепился в ощущении, что класси­ки писали не для нас, итд.

Дерево «Натуралисты показывают человека, как дерево прохожему, реалисты, как дерево — садовнику». Брехт.

Деррида Крученых назвал бы грамматологию: «Бунт букв».

Deus ex machina Христос как бог, из машины пришедший вызволять запутав­шееся человечество, и что из этого получилось?

Душегрейка Уныние как грех: Лотман вспоминает пословицу «на печаль­ного и вошь лезет» (Письма, 565).

Дух Я при стихе врач, а не духовник: выдаю справку о теле, а не о душе; но без меня тело вымрет и душа испарится.

Духовенства в России 1851г. было 280 тыс., а купцов трех гильдий 180 тыс.

Духовные стихи «Если есть жестокие романсы о любви, почему бы не быть жестоким романсам и о смерти?» (доклад С. Е. Никитиной).

D1ESIRAE. Эту секвенцию я перевел очень давно, когда наш античный сектор ИМЛИ высиживал антологию «Памятники средневековой латинской литературы-), амо-жет быть, и раньше. Кажется, этот перевод уже использовался где-то в теат­рах, но напечатать его ниразу не случилось. Видимо, здесь для него лучшее место.

ъъъ

/. Оный день Господней силы Выжжет все, что есть, что было, — Рек Давид, рекла Сивилла.

2.0, какою дрогнет дрожью Мир, почуяв близость Божью, Что рассудит правду с ложью!

3- Трубный голос дивным звоном Грозно грянет к погребенным, Да предстанут перед троном.

4- Персть и смерть бессильна будет, Тварь восстанет, звук понудит Дать ответ тому, кто судит.

5- Разовьется длинный свиток, В коем тяжкий преизбыток Всей тщеты земных попыток.

6. Пред судъею вседержавным Все, что тайно, станет явным, Злу возмездье будет равным

7. Что я молвлю, грешник вящий, Без защиты предстоящий, В час, и праведным грозящий!1

8. Властный в славе и крушенье, Чьи неведомы решенья, Дай, спасающий, спасенье.

9- Иисусе, Боже святый, На кресте за нас распятый, Помяни нас в день расплаты.

10. К нам Ты шел путем невзгодным, Был усталым, был голодным, —

Будь же путь Твой небесплодным

11. Боже праведного мщенья, В день последнего свершенья Удостой нас отпущенья.

12. Жду я, Боже, приговора, Лоб мне жжет клеймо позора, — Будь молящему опора.

13- Ты склонил к Марии взгляды, Рек злодею речь пощады, Мне блеснул лучом отрады

14. Чаю, низкий и презренный: Благом Божьим покровенный, Да избегну мук геенны.

15- В стаде козлищ я тоскую, Стада овчего взыскую, — Дай мне место одесную.

16. Осужденных отвергая, В пламя жгучее ввергая, Дай мне место в кущах рая.

17- Плачу, пав, ломая руки, Сердце в прах роняет стуки, — Дай мне помощь в смертной муке.

18. В слезный день Господня гнева, Как восстанут грешных севы К Твоему припасть подножью, — Будь к ним милостивым, Боже!

Мир им, Боже любящий, Даруй в жизни будущей!

Аминь.

Диалог Если начать с определения: «Авторитарно всякое зафиксиро­ванное слово, диалогично только незафиксированное сло­во», — то никакого продолжения уже не нужно.

Диалог Sen. De ira, III, 8: «Не согласись со мной хоть в чем-нибудь, чтобы нас было двое!»

Диалог Ю. Кристевой понадобилось поехать в Китай, чтобы убедить­ся, как люди не понимают друг друга! Может быть, недели-

катно сказать: «если любые два друга намертво не понимают друг друга…»; тогда скажем: «если умные сын и отец настоль­ко не понимают друг друга, насколько мы видим в переписке Пастернака с родными…»

Диалог «Терпеливой метафорой» назвал бахтинские «диалогические отношения» В. Шмид, «Проза как поэзия», 94.

Диалог с книгой: я усваиваю из нее нужное мне, как из куска пищи. Если это диалог, то диалог удава со съеденным кроликом: наверное, удав тоже думает, что оказывает кролику честь на равных. См. ЕСЛИ БЫ. А диалог с живым — это «долотом, до­лотом».

Диалог

Диалог

Double Dutch

Дополнитель­ности принцип

Где-то было написано, что мы (все? или только европейцы?) начинаем рассматривать картину и сцену слева направо, по­тому что при встрече с любым человеком ждем удара от его правой руки, которая слева от нас.

(Н. Комлев) По немецким подсчетам, в разговоре внимание может сосредоточиваться на одном предмете не дольше 1,5 мин., дальше начинаются ассоциации. И разговорное об­щение так разладилось, что муж с женой разговаривают в сутки 9 минут.

«Что это за идиш, которого я не понимаю?» спросил Штейн-берг Витковского о голландском языке (А Шт., 433).

Нильса Бора спросили, какое качество является дополнитель­ным к истинности, он ответил: ясность. — У А Боске есть сти­хотворение «Вопросы»:

П р о р О К О В СПрОСИЛИ:

— Умирают ли боги? Пророки сказали:

— Откуда мы это знаем? Их СПрОСИЛИ:

— Этот мир бесконечен? Они сказали:

— Нам это тоже интересно. Их спросили:

— Тело — это форма души Или душа — это форма тела?

Они сказали: — Мы тоже об этом спрашиваем.

Их спросили: — Будет ли жизнь после смерти?

Они сказали: — Мы надеемся, но не уверены.

Их СПрОСИЛИ:

— Восполняет ли истина неистину? Они сказали:

— Хорошо бы, если бы так.

И тогда пророков убили, а вопросы, еще того страннее, стали задавать баобабу, рекам, диким козам, красному камню, летучему ветру, и были рады толковать по-своему их большое-пребольшое молчание.

Н. Вс. 3., вряд ли вспомнив о Боре, сказала: «Это о тех, кому ясность дороже истины».

Дистанция Античных героев в Средние века изображали в рыцарских костюмах, в Возрождение надели на них тоги. («Они одевали Энея в свои костюмы, а мы в свои мысли и чувства», сказала Т. В.). «Горе от ума» игралось в современных костюмах до ер-моловских времен; Немирович еще застал самое начало ан­тикварной реформы и сам завершил ее.

Дистанция

Дискурсивность

Диссонанс

Зарянко прилагал к картинам надпись о расстоянии, с кото­рого смотреть.

в противоположность симультанности: наконец-то я понял — это просто чтение по складам. — «Вы не помните лиц, пото­му что они не дискурсивны, — это у вас одностороннее раз­витие левого полушария», сказали мне.

стилистический — Адамович (I, 344) его слышал в тютчесв-ских строчках «Глас вопиющего… протест», а Розанов в за­главии «Силуэты русских писателей».

Доклад «Конец цитаты Ницше, начало цитаты Флоренского», — ска­зал докладчик.

Дом «Граница между природным и искусственным все больше сменяется границей между данным и новым. Какую природу рисует ребенок, впервые взявший карандаш? Домик Искус­ство прежних эпох для нас такая же данность, как природа, исторический подход к ней — проблема вроде космогони­ческой» итд.

Дорога В Улан-Баторе академик диктовал дорогу: выйдя из гостини­цы, на северо-восток 400 м, потом поворот на восток 200 м,

потом поворот… Дальше гости уже не воспринимали этих степных ориентиров большого города (От А. Куделина).

Духовная цензура «Московский листок» велено было представлять в Д. Ц. Пас­тухов пошел плакаться: «Зачем? у нас ведь только отчеты о скачках…» — «А вы на них-то и посмотрите». Смотрит и ви­дит «жеребец такой-то, сын Патриарха и Кокотки…» (восп. Амфитеатрова). — А Иванов-Разумник уверял, что Замятину запретили начало повести: «На углу Блинной улицы и улицы Розы Люксембург».

Евнапий Сардский, фр. 54, Тойнби кончает им ту антологию античной культуры, где агора называется пьяццей, а Катон делает харакири. — Некоторый трагичес­кий актер, изгнанный Нероном из Рима, отправился с представлениями по даль­ним городам и дошел до таких, где о театре никогда не слышали. Зрители, увидев его на котурнах, в маске и с трубным голосом, в перепуге разбежались. Тогда он обошел поодиночке лучших людей города, каждого успокаивая и объясняя, что к чему. После такой подготовки он вновь явился перед испуганным народом, изоб­ражая Андромеду Еврипида, и сперва постарался говорить и петь тихо и мягко, лишь потом усиливая голос и опять ослабляя Люди бросились к его ногам и умо­ляли продолжать еще и еще. От приспособления к такой непонимающей толпе большинство красот трагедии утратилось — и выразительность слов, и пре­лесть ритма, и характеры, и даже смысл событий, — и все равно после представ­ления они бросились поклоняться ему как богу и жертвовать ему все свое лучшее, пока ему это не стало в тягость и он не скрылся из города тайным образом А через неделю в городе случилась болезнь, люди лежали на улицах, мучаясь животом, но и в изнурении они не переставали петь, кто как мог, даже без слов, которых они не помнили. Таково пришлось им тяжело от этой «Андромеды*, что город обез­людел, и пришлось заселять его вновь жителями из окрестностей.

Евклидов и неевклидов подход к анализу литературы (о них говорилось на встрече «Философия и филология») — где проходит гра­ница между ними? Видимо, по линии здравого смысла, т. е. человеческого масштаба: неевклидовыми остаются предме­ты слишком малые и слишком большие, «мир в «Онегине»» и «звук Б в «Онегине»». К сожалению, понятие здравого смысла сейчас само взято под микроскоп и тотчас перестало воспри­ниматься. Это отношение между обыденным сознанием и научным: если мы начнем интерпретировать «Солнце всхо­дит и заходит» с точки зрения астрономии, песенка получит фантастическую космическую глубину.

Емкость Пушкин вместил наследие XVIII века и Байрона, а вместить лютый французский романтизм уже не мог. Поэты следую­щего поколения вместили его, но вместить Пушкина уже не могли. Таковы пределы душевной вместительности.

Жалкий Подтексты сумароковские у Пушкина: «Гласят ей: наша ты Сумароков отрада, Ко матери бегут так чада, Себе и ей в опасный час Скон-

чай, гласят, ты наши муки, И скипетр восприемля в руки, Сту­пай, спасай себя и нас»; «Пучина там на звезды плещет, Верши­ны льдяны в небо мещетЯ пену разъяренных вод. Бросает ветр огромны глыбы И тяжкие из бездны рыбы, Да разрушат небес­ный свод» (На новый 17бЗ год, причем последний пассаж — только в первом издании!). Кстати уж и у Тютчева: «Пошли, о Солнце, нам отраду, Не дай мне зреть последних дней! Или ты паки горду гаду Вручило пламенных коней?» (Сумароков, На взятие Хотина). Ср. «Пушк: иссл. и мат.», 12. — Подтексты ло­моносовские у Пушкина: «И с Павлом, о драгой залог!» (17б2); «И сильной крепостью своею» (1742); «И Персы в жаждущих степях» (1739). А В. См раскрыл оды Петрова, и явилась началь­ная строка: «Герою, Муза, будь послушна», образец «Памятника».

Желание У Платона Пол говорит собеседнику: «разве ты отказался бы стать тираном, разве тебе не хочется казнить людей и отби­рать их имущество?»

Желание

Жербуаз зверь

«К сожалению, жизнь сейчас такая, что уходить на свалку по собственному желанию нет возможности» (из письма).

— передние лапы как руки, питается травою, живет в норах, как кролик (Ремизов, Рос. в письм.). — Тушканчик.

Жена Статистика: женщины чувствуют себя без мужей неполноцен­ными, а мужья — при женах неполноценными.

Жена «Желание Пушкина перевоспитать свою жену слабело перед ее нежеланием идти этому навстречу» (П. Брандт, цит. Б. То-маш. вЛН 14/16,1079).

Жизнь Л. Я. Гинзбург «Жить по Достоевскому интереснее, а по Тол­стому важнее».

Жизнь «Мы никогда не жили, а только стояли в очереди за жизнью» (ОГ 15. 3- 96). Три четверти человечества делали то же, но мы почему-то считаем себя вправе сравниваться с четвертой чет­вертью.

Жизнь Анекдот разговаривают два близнеца в утробе: «Знаешь, как-то страшно рождаться, ведь оттуда еще никто не возвращался».

Жизнь «Не до живу».

МатьАлкмеона Эрифила, подкупленная, послала своего мужа, царя-пророка Амфи-арая, в поход Семерых против Фив. Амфиарай, зная, что погибнет, завещал сыну отомстить за него, когда он вырастет Алкмеон вырос и приходит, чтобы убить

родную мать (а потом мучиться от Эринний, искупать грех и т. д.). Здесь начина­ется ^Fragment of a Greek Tragedy* — пародия, сочиненная молодым А Э. Хаусменож

A l c m a e o n , C h o r u s

С. — О suitably-attired-in-leather-boots Head of a traveller! Wherefore seeking whom Whence by what way how purposed art thou come To this well-nightingaled vicinity? My object of inquiring is to know, But if you happen to be deaf and dumb And do not understand a word I say, Then wave your hand to signify as much.

A. — I journeyed hither a Boeotian road. C. — Sailing on horseback, or with feet for oars? A — Plying with speed my partnership of legs. C. — Beneath a shining or a rainy Zeus? A. — Mud’s sister, not himself, adorns my shoes. C. — To learn your name would not displease me much. A. — Not all that men desire do they obtain. C. — Might I then hear at what your presence shoots? A — A shepherd’s questioned mouth informed me that — C. — What? for I know not yet what you will say. A. — Nor will you ever if you interrupt. C. — Proceed, and I will hold my speechless tongue. A —This house was Eriphile’s, no one’s else. C. — Nor did he shame his throat wit hateful lies. A. — May I then enter, passing through the door? C. — Go, chase into the house a lucky foot!

And, О my son, be, on the one hand, good, And do not, on the other hand, be bad, For that is very much the safest plan.

A — I go into the house with heels and speed.

C h o r u s

Str. In speculation I would not willingly acquire a name For ill-digested thought; But after pondering much To this conclusion I at last have come: Life is uncertain. This truth I have written deep In my reflective midriff On tablets not of wax, Nor with a pen did I inscribe it there, For many reasons: Life, I say, is not A stranger to uncertainty. Not from the flight of omen-yelling fowls

This fact I have discovered, Nor did the Delphic tripod bare it out, Nor yet Dodona. Its native ingenuity sufficed My self-taught diaphragm.

Первый адрес пародии — Эсхил, который был любимым поэтом Хаусмена. Вто­рой — его английские переводы Не поэтические переводы, которые были бледны­ми, вольными и настолько привычными, что вызывали не смех, а скуку, но букваль­ные учебные переводы, естественно рождающиеся при всяком шкальном чтении трудного автора на малознакомом языке. Устно они естественны, в печатных подстрочниках для ленивых комичны, под пером самовлюбленного филолога до­садны. Поколение спустя после Хаусмена эти «профессорские переводы* дали Эзре Паунду толчок для авангардистского «Оммажа Сексту Проперцию*. Когда в 1959г. отмечалось столетие со дня рождения Хаусмена, то веселые английские филоло­ги напечатали в журнале «Greece and Rome* упражнение в благородном старом стиле: обратный перевод «Отрывка из греческой трагедии* стихами на древне­греческий язык, с комментарием. Оказалось, что комизм непривычности при такой операции сразу снимается, и текст звучит иногда вычурно, но нимало не смешно:

О eu podendutoisi dermasin prepon kara planetou, pros ti, kai zeton tina, pothen, ti mellon, pe te pros toutous ebes aedoneious anchigeitonas topous; Tad’ eromen men hos saph’ eidenai pothon, ei d’ on aphonos tynchaneis kophos homou, prosphthegmath’ hoste tama me sunienai, tod’ europaltoi cheiri semenon toros… и т. д.

Передать в переводе буквализм и прозаизм оказалось самым легким: учебные под­строчные переводы одинаковы повсюду. Передать второй адрес пародии оказа­лось труднее: пришлось вдвинуть между читателем и «греческим трагиком* об­раз традиционного высокохудожественного перевода — конечно, Вяч. Иванова. Так пародия из двухадресной стала трехадресной- сюжетные и структурные на­тяжки в ней — от Эсхила, ритмическая вычурность (особенно в хоре) — от Ива­нова, буквализмы и прозаизмы — от учебного перевода. Хочется думать, что от обыгрывания также и ритмики она сделалась интересней,

Алкмеон, Хор

Х. — О ты, прекраснокожанообутая Глава пришельца! Как, какие поиски, Кого, зачем, отколь тебя доставили В пределы наши славносоловьиные? Д вопрошая, жажду услыхать ответ, — Но ежели случишься ты и глух и нем И не поймешь ни слова из речей моих, То возвести об этом мановением.

А — Я беотийской тек сюда дорогою. X — На веслах ног или под гривой паруса? А — Сгибая в такт чету моих конечностей. X. — Под омраченным Зевсом или солнечным? А — Не грязью блещет обувь, но сестрой ее. X. — Узнать твое мне имя будет радостно. А — Не каждому даруется желанное. X — Во что, скажи, разит твое присутствие? А — Язык пастуший, спрошенный, поведал мне-X — О чем? Того не знаю, что не сказано. А — И не узнаешь, если перебьешь опять. X. — Вещай: сдержу я речь мою безмолвную/ А — -Что дом сей — Эрифилы, а не чей-нибудь. X. — Не посрамил он горла мерзкой ложию. А — Войду ль в чертог, раскрыв перед собою дверь? X — Ступи на сей порог стопой удачливой!

И, омой сын, во-первых, помни: добрым будь, А во-вторых, о сын мой, помни: злыи не будь, Затем, что это лучше, чем обратное.

А — Гряду в сей дом стопами и поспешностью!

Хор

В тяжком пытанье Строфа Из худо переваренных умом дум

Трудно рождалось слово; Взвесив его стократно,

Я смог, наконец, все рассудив, решить так-ЖИЗНЬ НЕНАДЕЖНА’

Эту высокую истину я начертал На размыслительном воске Не восковых скрижалей

И не пером ее запечатлев! Я повторяю: В ЖИЗНИ, говорю я,

ЕСТЬ НЕНАДЕЖНОСТЬ! Не полеты вещающих крыл

Раскрыли мне тайну, Не дельфийский треножник ее изрыгнул,

НиДодона. Своим умом, утробою своей

До всего дошел я.

Надо ли вспомнить Антистрофа О той, кого любил отец богов, Зевс,

Той, кому злые боги В странной заботе дали

Две пары копыт, пару рогов и один хвост, — Дар нежеланный! —

И отослали в далекие страны затем,

Чтобы она училась, Как пережевывать жвачку.

И вот, в зеленых аргосских полях Она, бродя по травке и крапиве,

Ими кормилась! Пусть питательна эта еда,

Но мне не по вкусу! Пусть Киприда не выберет троном своим

Мою печень! Зачем я вспомнил Ио? почему!’

Хоть убей, не знаю.

Но вещее сердце мое Эпод

Уже заводит само Напев, не зовущий в пляс; Но вот предстает дворец Обоим моим глазам (Вот правый, и левый вот) — Бойнею, так сказать, Где столько шерстистых смертей И кораблекрушений коров.

И веду я плач на Киссийский лад, И на громкий стук,

На моей груди разрывающий лен, Отвечает в такт

Головы моей бедной биенье.

Голос Эрифилы, Хор Э. — О! челюсть топора в меня вгрызается,

Язвя меня не в шутку, а доподлинно. X. — Мне кажется, я слышу из покоев крик,

Не схожий с криком тех, кто скачет в радости. Э. — Ах! он опять хватил меня по черепу:

Никак, меня убить он хочет до смерти. X. — Пусть не винят меня в поспешномыслии,

Но я скажу: кому-то там невесело. Э. — О! о! еще удар доводит счет до трех,

Хотя об этом вовсе не просила я. X. — Коль это так — твое здоровье бедственно,

Зато непогрешима арифметика

За Додумывать за стихотворением — поэта: такая же привычка, как видеть за природою — бога. За одной и той же природой все культуры видят разных богов.

«Застрелиться слава богу». Хотели издавать «Вертера» в «Литпамятниках», я умолял переиздать перевод XVIII в. с любыми (но стилисти­чески выдержанными) доработками и переработками, мож-

но даже параллельно с современным переводом, как иноязыч­ный, — но не убедил. Хотя, читая любой перевод XX в, всяко­му ясно: не может такой переведенный застрелиться!

Заграница «Стоит посмотреть, но не стоит пойти посмотреть» (д-р Джонсон).

«Не здоровья а независимости от здоровья» желал в письмах Лесков (А. Н. Лесков, 593).

Закон «При Александре II в армии отменили телесные наказания, так что солдат мог утешаться, что его бьют не по закону, а по обычаю» (М. Н. Покровский). На интеллигентских тротуарах России 1913 г. еще витал закон, а на проселках царил сплош­ной обычай. И все мы шкурой чувствуем («критерий практи­ки»), что обычай в жизни важнее. Как в субботе: если бы все субботние законы исполнялись в точности, мы давно были бы в раю.

«Закон этот простывший след пролетевшей справедливости».

Затылок «Ложечка лежала затылком в красной лужице». — Б. Житков, «Виктор Вавич».

Затылок Гефест в Этне поставил свою наковальню на затылке Тифона — Ант. Либ, 28.

«Закачивают ребенка не чтобы не плакал, а чтобы сил не было плакать» — Л. Толстой, 54, 32.

Занимательная Греция анекдоты, выстроенные побатальонно. «В одном словаре

объяснялось: мифология — это сказки, придуманные давно, в отличие от действительных событий, которые были при­думаны позднее. Так вот, в этой книге будет речь именно о таких действительных событиях». (Сосед сказал мне: «Не на­писать ли вам занимательную историю КПСС?» Дело было в 1985 г.). Д В. Бобров, 26 лет, плотник с ул. Менжинского, 9,35, действительно знает наизусть весь список афинских архон­тов-эпонимов с их событиями.

В «Литературных памятниках* мне попался в руки список заявок, отклоненных до ок. 1980. Гомер в пер. Д. Шуйского. Фома Кемпийский. Проза Чулкова Казанова Овидий, «Фасты» и «Тристии* (та переводчица, которая писала, что у нимф на ногах «обувь*). Ольминский о литературе. Линней, «Путеш, на Готланд*. Сонник Артемидора (потом его предлагали к изданию еще раз, уже на моей памяти, — нет, побоялись несерьезности, и его напечатал «Вестник древней истории*: см. СОННИК). Библейские легенды (заявители — У. Мазинг и И. Левин). «Рассказы Си-

небрюхова». Каролингское возрождение (М.А Коган; потом собирались издавать готовую антологию, составленную Б. Ярхо в 1917, но не нашлось ни одного спе­циалиста. Мне рекомендовали женщину, которая на конференции молодых уче­ных делала очень хороший доклад по матерным частушкам: «ее основная специ­альность — куртуазная поэзия». Но я потерял с нею связь; если она это прочтет, пусть откликнется). Далимилова хроника. Лузиады. Рус. люб. песни 18 в. (По-зднеев). Фадеев, «Разгром». Фенелон, «Телемак». Щербатов, «Земля Офирская». Босу-эл (предлагали его и повторно, ноустрашал объем). «Цветочки Франциска Ассиз­ского (еще М. Е. Сергеенко). Болотов. Бхаса. «Интернационал» на языках мира. «Ар­замас». Жизнь и любовь леди Гамильтон. «Сумасшедший корабль». Вельтман, «Ко­щей». Сб. «Центрифуга». «Английский милорд». Проповеди Стерна. Джойс, «Порт­рет художника» (обсуждалось и на моей памяти; побоялись. Борьба за «Замок» Кафки — «это обличение австро-венгерской бюрократии» — началась уже по­том). «Забытые страницы лит. деятельности В. Князева».

И НН, как первокурсник, переводит все Itaque — «итак»; по смыс­лу это чаще значит противоположное, но русского союза «ивот», слитно, еще недовыдумали.

Итака — насел, пункт в Читинской обл., ок. 300 км от Сретенска к Становому хребту.

Идеал Ремизов в детстве «хотел быть кавалергардом, разбойником и учителем чистописания» («Лица», 3,447).

Иезуитов Екатерина II защищала от православной церкви: для Европы они были уже обскурантами, а для России еще просветителя­ми.

«Игрология или физическо-химическое учение о соках человеческого тела, соч. Г. Доктора», б. м., б. г. (в ленинградском букинисти­ческом магазине).

Игра Э. Ле Шан, 15: «Атомная бомба — это детская игра по сравне­нию с детской игрой».

Имя Диодор Крон называл своих рабов союзами и предлогами (Alia men…), полагая, что они в обществе недостаточно само­значимы.

Имя Датского киноактера Вальд. Псиландера в русском прокате называли Гаррисон; дочь Эола Канаку («хорошее имя, от kanache, «вихрь»», соглашался Зелинский) тот же Зелинский в «Героидах» переименовал в «Эолину», чтобы не звучало как «каналья»; автомобилю «Жигули» при экспорте к арабам дали другое имя; что делают с китайскими словами в русской транскрипции, знают все китаеведы. Так Пушкин переимено­вал Матрену Кочубей в Марию.

Сыну приснился человек по имени Кузьмич Соломонович.

Имя (Расск. Л. М.) «Был вечер Окуджавы, ответы на записки, «как вы относитесь к критике?» — «К добросовестной хорошо, к доносам плохо — вот, например, на последний роман в Ком-иэдате была рецензия, что это сионистская пропаганда и что о русской истории можно писать только русским. Иногда рецензенты скрывают имена, но этот назвался: Ю. Скоп» Потом пришла записка: «я вас еще больше уважаю за то, что вы назвали мерзавца мерзавцем»; он ответил: «А мерзавцем я никого не называл»».

Имя Селение Сново-Здорово — было упомянуто в газете.

Иначе Некто хотел умереть не в надежде, что будет лучше, а что бу­дет иначе. Так критик на вопрос стихотворца, которое из двух стихотворений печатать, выслушав первое, сказал: печатайте второе (Вяз, 8, 1бЗ). См. ГИРШЕ.

«Инфернально то есть в бытовом отношении, этот вопрос решается так-то». — Приснившаяся фраза.

Инфинитив «Да коли достало в нас великодушия на столько времени рас­статься, то быть терпеть» — В. Петров, письмо после 1780, цит. у Венг, РП, 359. — «Сей свет — училище терпеть»: Держ, На взятие Измаила.

Интонация На стиховедческой конференции. Когда в подавляющем и уничтожающем натиске интонации А. соседствуют дважды два и стеариновая свечка, то они неминуемо уравниваются по смежности. А за его вихревой интонацией следует фунда­ментальная интонация Б, как будто вбивающая башни.

Ижица Борьба за ижицу. В. П. Григорьев при цитированье брал запя­тые в угловые скобки, И. Пильщиков берет аксанты. Теперь понятна двоеперстная щепетильность Пилыцикова и Шапи-ра к транскрипциям имени Мандельштама в библиографи­ях: ведь сам Пильщиков транслитерируется латиницей по крайней мере четырьмя разными способами.

«Интеллигенция не может простить Ельцину, что ее не перевешали». «Да, — сказала М. Чудакова, — есть такая вещь: комфорт насилия, интеллигенция все не может от нее отвыкнуть».

Интеллигенция В XIX в. это — воспитанные для управления и сосланные в умственный труд. В XX в. это — воспитанные для умственно­го труда и сосланные неизвестно куда.

•Интеллитент — это тот, кто, споткнувшись о кошку, назовет ее кошкой». — «Человек досуга и общего развития», говорит персонаж у Ти­хонова (Риск человек, 211): в точном античном понимании otium. — Как «профессиональный революционер», так сло­жился и «профессиональный интеллигент» — В. Лоханкин. Почему не хочется делать интеллигентность (humanitas) про­фессией? потому что это дозирование человечности предпо­лагает, что меня/нас окружают унтерменши, а это для меня неприемлемо.

«Испортил себе некролог человек», — выражение Кизеветтера.

Из Ш. Ван Лерберга, конспективный перевод Вечер. Тени Черными лебедями С цветов, с камней, с наших плеч — В воздух: тихо, плавно, гуще, гуще, Скликаясь, сливаясь В ночь.

Но заря Встает во сне Светло-русая, ясноглазая, с факелом, Над волнами. Утро, и тени прячутся В цветы, в камни, В нас.

«Интерпретация Мандельштама — дело настолько разрушительное…» — начал доклад не кто иной, как Г. А. Левинтон.

Интерпретатор- Через катехизис Филарета можно истолковать не только Пуш-ство кина, а и Калидасу. Собственно, это и делают те, кто объявля­

ет шопенгауэровца Фета и демонопоклонницу Цветаеву глу­боко религиозными поэтами, потому что как же иначе?

Интернационал П. говорил Л. Столовичу, что его цель создать международ­ный союз патриотов.

Искренность Сию книгу читал и аз многогрешный, обаче за скудоумие мое, или что иное препятствие бяше, весьма мало пользовался. Даруй же Господи прочим и могущим вникнути в ню лучший разум и полезному чтению слышание (Вяз, 9, 233).

«Искренность, выдерживаемая в поэзии последовательно, становится позой» (доклад В. Иванова о Байроне). Я вспомнил сентенцию И. А Аксенова: «На любой вопрос можно ответить так, чтобы это было правдой». И наоборот, у П. Вайля: «Не искренность авторов важна, а тот способ, который они избрали для ее пре­одоления».

«Искренность

Исход

«Институт

Извозчичьи слова

Истина

Истина

Испытание

Источники

Источники

Источнико­ведение

— то, что вы думаете, честность — то, что вы делаете. Искрен­ность — на зрительских трибунах, честность — на арене. Ког­да акробат подхватывает акробата, никому нет дела до того, что он чувствует».

Мысль об основании государства Израиль была у Пестеля в «Русской правде».

— это учреждение, к которому следует обращаться на Вы», сказал директор.

Победоносцев прогонял ими беса (Ясин., 293). См. MUTTER-SPRACHE.

Гегель, оказывается, сказал: между двумя крайностями лежит не истина, между ними лежит проблема.

На конференции в Риге из аудитории вставал неизвестный человек и каждому докладчику задавал вопросы. По докладу «Концепция исследователя и ее вариации» он спросил: «Ле­нин сказал: из столкновения мнений рождается истина. Сартр сказал: исследователь — это охотник, который неожиданно подсматривает нагую красавицу и насилует ее взглядом. Ка­кая истина рождается из столкновения этих мнений?» Меня он спросил: «Эпикур сказал: будем вести хозяйство и наслаж­даться философией. Бергсон сказал: художник радует нас образами через слова, но это возможно лишь благодаря рит­му. Какая истина рождается?..» Я сказал: не знаю (1984). Это была та конференция, на которой было сказано: наконец-то наше время нашло определение: «длительное совершенство­вание зрелого социализма», — из-за этой длительности Че­хов и становится вновь актуальным писателем.

«Был на испытании у умственности и выпущен по безумию» (Лесков, 11,495).

А ведь Марк Аврелий начинает свою книгу не как философ, а как филолог: от отца во мне… от матери… от наставника…

Перед метро «Арбатская* — стоячая православная демонст­рация, плакаты с ерами: «Без истинного покаяния проклято всякое голосование — Ио. 7,48—49; Ис. 30,1 — 3».

Д. Толстой, министр просвещения, говорил: по французской поговорке, нет пророка в своем отечестве. Е. Киселев в «Ито­гах» (11. 08. 96) — наоборот «Как сказано, кажется, в Писа­нии, единожды солгавши, кто тебе поверит?». А Тургенев (на­поминает Алданов) в «Песни торжествующей любви» при-

писывает «любовь сильна как смерть» «одному английскому писателю».

Сентенция в газете: «Почему мы умеем делать только историю, и больше ничего?»

В Тарту за спиной университета стоит, как маленький муш­кетер, бронзовый его фундатор Густав-Адольф. В конце 1940-х его сняли, потому что король. Но догадались и в память о его имени поставили на его пьедестале вазу. После самостоя­тельности опять открыли памятник, только поменьше.

удивительно походили на большевиков: их мало, но они во­инственны. Когда Голландия начала отлагаться, в ней было не больше 10% кальвинистов: в городах кальвинизм, в деревнях католичество. Протестантская этика, на которую мы так уми­ляемся, начиналась с церковных экспроприации и иконобор­ческих погромов. Арминианство Олдебарневельда и Гроция было попыткой кальвинизма с человеческим лицом итд. Н. Котрелев добавил: и еще он внес этику войны, газавата на уничтожение вместо кондотьерской взаимобережливости. — Бицилли замечал, что «тварь ли я или право имею?» — пре­дельно кальвинистский вопрос.

эротика, выражение С. Боброва о «Noctes Petropolitanae» Кар­савина, КН 1922 («Мужественность насильственно разверза­ет, расчленяет единство женственности, разрешая его во мно­жественность…*, с припоминанием вяч.-ивановского «…и зыб-лет лжицей до дна вскипающий сосуд…»). «Эротический со­липсизм», «эротическая разруха» — выражения Ф. Степуна.

«Всякий кирпич падает с неба», аминь, — писал Чаадаев А И. Тургеневу, 1836.

Мне подумалось, Что мне выпало много счастливых случаев, И теперь на меня, Как на моего Поликрата, Должен упасть кирпич. Я надела мягкую шляпу, Стала молиться Богу И делать добрые дела — И кирпич Упал прямо передо мною и разбился. Но, быть может, это просто был не мой кирпич?

Кл. Лемминг, «Стихи на случай»

Канон ИстВ 25, 1904,1090, в некрологе — перечень больших писа­телей, чьи полные собрания сочинений купил А Ф. Маркс:

История

Каламбур

Кальвинисты

Кафедральная

Кирпич

Г. Данилевский, Шеллер, Лесков, Григорович, Чехов, Щедрин, Потапенко, Майков, Полонский, Фет, Случевский, Станюко­вич, Авсеенко, Луговой, Терпигорев, Головин-Орловский, Ба-ранцевич, Ромер, Альбов, Полевой, Сементковский, Стерн.

Комиссар сино- Он заведовал церковным имуществом в провинциях, дальной команды

Коммунизм «Если бы граф Аракчеев продержался подольше, давно бы у нас на каждой версте стояло по фаланстеру, а шпицрутены бы сами отпали за ненадобностью» («Письма к тетеньке»).

КАНТ. По Канту переживалась в детстве действительность при Сталине: виде­ли одно, говорили другое, но это было не противоречие, а различение феноменаль­ного и ноуменального плана, «мира общего имира единичного» — отдельные недо­статки сами по себе, прекрасная суть сама по себе, даже если недостатков ты­сячи. («Считалось, что изучать то, что мы видим своими глазами, — уже не марк­сизм», сказал один социолог.) Но, собственно, так ведь устроен и весь Божиймир? вероятно, за тем, что мы видим, стоит что-то более важное, чего мы не знаем по знаменательному недостатку информации, но принимаем на веру. В филосо­фии и религии такое отношение культивируется, а в политике почему-то осуж­дается. Хенрик Баран осторожно спросил меня- если все-таки можно было жить и не знать, что происходит на самом деле, то как наступало узнавание?Я отве­тил^ кого как-, вотялюбил историю и заметил, что вучебнике 4-го класса (тан, который будто бы Швабрин писал для Пугачева) Шамиль, с бородатым портре­том, был борщом за свободу, а вучебнике для 9-го класса — агентом английского империализма; и чтоучебник европейской историимежду средними веками и но­вым временем так обезличивался и выцветал в скучные абстракции, что прихо­дило в гапову: власть боится истории, а это, по Марксу же, нехорошо. Поэтому 1956 год был для меня меньшим потрясением, чем для большинства студентов-сверстников.

Кантонская «Он уважал величественное, если оно было бессмысленно и эстетика красиво; если же в величественном был смысл, например, в

большой машине, он считал его орудием угнетения масс и презирал с жестокостью души» («Чевенгур»).

Кабельтов 185, 3 м, почти точно равен греческому стадию: почему?

Кампания (Рассказывала Л. Вольперт.) Был в Таллине Белькинд, писал о Повестях Белкина (так!), выбрался туда из Средней Азии; в 1949 ему приказали: «Найдите двух космополитов, него арес­туем вас самих», у него не хватило духа, он пришел, сказал: «Вот, один у вас есть, другого ищите сами». Пронесло.

Китай Вторую часть «Робинзона Крузо» не напечатали в БВЛ, пото­му что там есть фраза: «Доехал до Урала, а всё Китай».

Компромисс «Переводчик должен искать компромисса между насилием над подлинником и насилием над своим языком». Это так же невозможно, как убийце искать компромисса, убить одного или другого. Можно, конечно, убить обоих (переводчики ча­сто так и делают), но это будет уже не компромисс, а перевы­полнение плана.

«Комизм условнее, чем трагизм, — сказал Б. Усп., — ребенок рождается плачущим, и его еще нужно научить улыбаться».

Классик В «Литпамятниках» утверждали заявку на «Фрегат «Паллада»», я шепнул Егорову: «Гончаров — вот кто умел при всех режи­мах оставаться классиком!» Он ответил: «Профессора Адамса в Тарту знаете? он говорит «Я жил при восьми режимах, и при всех писателям было плохо»».

Колхоз

Коррупция

Конспективный перевод

Конспективные переводы

Краткость

Континуум

«Это все равно вот ежели б одно письмо для всей деревни писать» (Гл. Успенский, 5,64).

В демократических Афинах судебные коллегии приходилось делать огромными во избежание подкупа — «не потому, что бедняки были подкупнее богачей, а потому, что купить их можно было меньшею суммою» (Белох). В Венеции при вы­борах дожа во избежание подкупа жребием выбирали I ко­миссию — 30 избирателей, из тех жребием П-ю — 9, они тай­ным голосованием Ш-ю — 40, те ГУ-ю — 12, те V-ю — 25, те VI-ю — 9, те VII-ю — 45, те VIII-ю — 11, те ГХ-ю — 41, оконча­тельную. Все равно подкупали (ЖМНП 1885, 1, 343)-

«Перешагни, перескочи* Ходасевича — ведь это схема 2-го эпода Горация в концентрате.

Сталин много читал современную литературу, но — по 20— 30-страничным дайджестам, которые писали для него секре­тари. Вероятно, они сохранились и должны быть очень ин­тересным предметом для исследования.

Сын сказал: у Плутарха по балансу Цицерон получается луч­ше Демосфена, а по изложению Демосфен лучше Цицерона. Патриотическая польза видна только при пространном из­ложении, а брал или не брал взятки — видно и в двух словах.

Из письма: «…хотя встречаться нам все реже позволяет раз­валивающееся пространство, а списываться — съеживающе­еся время». См. ХРОНОТОП.

Коньяк «В Мандельштамовской энциклопедии при ссылках на науч­ную литературу можно ставить звездочки, как в кинорейтин­ге: » не тратьте времени,почитайте, *»»»» необходимо».

Концовки горациевских од похожи на концовки русских песен — за­мирают и теряются в равновесии незаметности. Кто помнит до самого конца песню «По улице мостовой»? А от нее зави­сит смысл пушкинского «Зимнего вечера».

Катулл искал несуществующих слов для новоизобретенных чувств, как петровский стипендиат, который писал, что был инамо-рат в венецейскую читадинку.

Кухня Л. Баткин о коллективных трудах ИВГИ: как цыганский борщ, каждый валит, что украл, а борщ получается, потому что пло­хого не крадут.

Кухня «Мы-то, известно, на кухне у Господа Бога живем…» — начало рецензии Замятина на Келлермана.

Куцый Когда отлучили Толстого, акад. Марков написал в синод я — тех же взглядов, прошу отлучить и меня. Синод ответил: Тол­стого все читают, поэтому взгляды его опасны, а вы до анафе­мы еще не доросли. Есть пословица: «далеко куцему до зайца».

Ландыш Д Н. Фридберг занес в «Новый путь» корзиночку салата и ска­зал: передайте, что заходил ландыш. Потом он оказался сумас­шедшим (Восп. Б. Садовского).

•Любопытство: человек стал человеком, овладев огнем, а это значило: в нем одном из всех животных любопытство пересилило страх».

Любовь Из записей Крученых о Маяковском. (Олеша:) — Не обижай­те НН. Его надо любить. (ВМ:) — Надо, но не хочется.

Любовь «Я не завидую, что его любили, я завидую, что он умел укло­няться», — сказал С. А.

Любовь «Искал безответной любви, потому что чувствовал, что неспо­собен к ответной». — «Я люблю вас больше, чем это хорошо для меня, но меньше, чем это хорошо для вас» (с английско­го, откуда?). — Адамович, Од и св. 419, цитирует (и тоже не помнит откуда): «Я тебя люблю, но это не твое дело».

Любовь Волошин называл матросские бордели: «любилища» (НЛО, 12, 352).

Любовь Был кинофильм «Осенний марафон», при выходе из кино я расслышал женский разговор: «Не люблю таких мужчин». В печати после некоторого колебания общий тон рецензий был: «Партия и правительство не любят таких мужчин».

Любовь Кого любишь, того и ярмо несешь, — вавилонская поговорка (Ламберт 230).

«Чего ей нужно? у нее — все, чего она хотела в жизни, кроме счастья. Чего мне нужно?у меня — тоже».

Из разговора

Личность «У Макса вместо личности — пасхальное яйцо, а в нем дру­гое, третье» (Шенгели о Волошине в письмах к Шкапской). См. ТОЧКА.

Личность С. Ав.: «Вайнхебер — это австрийское сочетание таланта и китча: он хорош, когда безлик, и гибнет, когда в стихах про­совывается его личность».

«Личность эта точка взаимодействия наследственности с изменчивос­тью, то есть неизвестного с неуловимым».

Личность Т. В.: письма Цицерона — в них нет лиц, а только перекрещи­вающиеся отношения. Антитеза письмам (скажем) Розанова.

Личность Самоощущение, по Беркли, наизнанку: «я существую, пока вы на меня смотрите». В переводе с галантного языка: «пока ваше социальное отношение направлено в мою сторону».

•Личностное отношение», «интимное отношение» — это когда я кого-то мучу?

«Лаокоон» еще одна иллюстрация: «петербургский миф» в словесности апокалиптично-хаотичен, а в живописи и графике хорошень­кий и стройный.

Лошадь Вейдле о Северянине: помесь лошади с Оскаром Уайльдом. Кузмин об Анне Радловой: помесь лошади с Полой Негри.

Лицо Седакова подарила свою книжку папе римскому, он сказал: «Читаю по стихотворению в день, а когда не все понимаю, то смотрю на вашу фотографию, и помогает»; она удивилась. Я вспомнил Слуцкого «Какие лица у поэтов!» и совет Е. Р. о несу­ществующем портрете Мецената: пусть это будет человек, чи­тающий свиток, и свиток закрывает от нас его лицо. Я бы на многих фронтисписах предпочел именно такие портреты.

Лотман Венцлова сказал Бродскому: не любишь Лотмана, а у самого получается похоже. Бродский ответил: это единственный способ быть понятным.

Логика Я его боюсь, потому что он обо всем говорит только с сере­дины. См. НЕСОМНЕННО.

Латынь Рассказывала М. Е. Грабарь-Пассек В. Э. Грабарь в начале века ездил в Испанию, в области басков у него сломалась коляска, местные по-испански не понимали, объясняться с ними при­шлось через священника, а со священником — по-латыни. Когда с доктором Джонсоном случился первый удар, он для проверки умственных сил обратился к Господу по-латыни.

Латинские поэты Конец предисловия: «Мы начали: они были не такие, как ка­зались до нас; и мы кончаем: и они были не такие, как кажут­ся нам».

•Литературные Цвет серии определили советские паспорта — на обложки памятники» был пущен избыток материи, шедшей на паспорта. Измени­

лась форма паспортов — начались перебои с оформлением. А на «Памятники науки», тремя годами раньше, шла материя импортная, был 1945 трофейный год Внедрялась форма для дипломатов, для школьников и для серий (От Б. Ф. Егорова).

Мы кузнецы «Христианский накал», выражение А Журавлевой. Я вспом­нил, как поступал на работу в ИМЛИ в 1957, и А. А. Петросян, партийная командирша, свирепо спросила: «Почему вы такой небоевитый?»

Тело мое — металл. Бог надомной — кузнец. Каждая моя рана Рассыпает искры. Так — до ночи, Пока ртом — пробоиной — Не скажу я Богу: «Тыустал Отдохнем вдвоем».

Ури Цви Гринберг (с англ. подстрочника)

Мало Я мало даю, но стараюсь еще меньше брать.

Много «Государь Николай II — многосторонний мученик», пишет Нафанаил, митрополит венский и австрийский.

Много «Он многограннее даже отрывного календаря», — сказала НН о некотором очень крупном структуралисте.

Меньшее Как демократия — меньшее из политических зол, так разум — меньшее из философских. Разум, этот брайлевский шрифт нашей слепоты итд.

Маразм (От В. С. Баевского.) Б. Я. Бухштаб пришел к директору свое­го Библиотечного института: «Я совсем слепой и глухой: на­верно, должен уходить в отставку». Директор твердо ответил: «Профессоров мы держим до полного маразма». («Он пони-

мал, что у них в «крупе» — им. Крупской — должны плавать такие овощи, как Бухштаб и Рейсер», пояснила Л. Вольперт.)

«Молодость человека простирается до первого расстройства его здоро­вья и возобновляется, только когда оно совершенно исчез­нет» (Черныш., XV, 642, письмо 1887 г.).

Марр У Ариосто в смотре англо-шотландских войск под гербами: «Вот Марр — Конь в стояке подставляет кузнецу копыто». Р. написала на полях: «В стояке из четырех элементов». Мо­жет быть, сал-бер-йон-рош были у полиглота Марра лишь мнемоническим приемом для овладения новыми рядами слов? а потом он поверил, что они существуют и объектив­но? А палеонтологический метод — не только обида за язы­ки без письменного прошлого, а и сохраненное детское удивление, что по-русски «да» — одно, а по-немецки — дру­гое? Отец его Джеймс родил его в 85 лет от грузинки, это могло быть генетической травмой; мать говорила только по-грузински, отец только по-английски и по-французски.

Мнемоника Если наука есть упрощение мира для его удобоохватываемо-сти и удобоусвояемости, то структурализм есть не что иное, как хороший мнемонический прием.

Матизмы Под Иркутском разбился Ту-154, Москва затребовала черный ящик, «но снять всю матерщину». Осталось несколько разроз­ненных бессмысленных слов. Восстановили мат — катастро­фу удалось реконструировать до подробностей.

Миноносец «Карл XIII Случайный» (короли, как миноносцы, называются по прилагательным). Как у Е. Шварца: «Почему так прозван? — За его подвиги».

Город Мальта при Павле I приравнивался к российским губернским. «А в Адрианополе губернский суд», — писал Николай I Поль де Коку.

Мысль «В Германии М. нужна, чтобы ее обдумать, во Франции — что­бы высказать, в Англии — чтобы исполнить, у нас — ни на что». Чаадаев, 1913, 1, 153-

Мысль Отношение к своей мысли: шаг влево, шаг вправо считается побегом.

Мысль и чувство («Сердце и думка», назывался роман Вельтмана). Воспомина­ния Лотмана — как, когда их отправляли на фронт, старый мужик сказал: «Погляжу я на вас — и жаль мне вас. А подумаю я о вас — ну и хрен с вами».

Мифопоэти-ческий анализ

Минус-прием

Местоимение

Местоимение

Местоимение

Местоимение

Музыка

Музыка

Мода

Может быть

Сведение Гоголя или Блока к «фольклорно-мифологическим архетипам» освобождает от необходимости знать Гофмана и вообще типологию переработки архетипов, если таковая су­ществует. Ссылка на «Мифы народов мира» освобождает от всех забот. (Я говорил диссертантам: «Ссылаться на «Мифы народов мира» так же непристойно, как на энциклопедию Брокгауза: там при каждой статье — библиография, прорабо­тайте и ссылайтесь», — но не встречал понимания.) Дайте мне конечный, как алфавит, список архетипов, и я готов буду этот анализ обсуждать.

Искать мифопоэтические мотивы в стихах — все равно что умиляться: в этом стихотворении присутствует буква М! Пло­дотворнее было бы изучать отсутствие тех или иных мифо­логических мотивов — так сказать, мифологические липог-раммы.

в зачине без предварительного называния героя — это и «Сто­ял Он, дум великих полн», и почти одновременное «Скреб­ницей чистил он коня».

мистическое («Когда я с Байроном курил»). О совпадениях: «Перевожу студентом стихи Байрона о прощании с Ньюстед-ским аббатством и здороваюсь с ним уже на склоне лет, ока­завшись рядом с ним на симпозиуме по случаю столетия Ах­матовой» (восп. Вяч. Вс. Иванова в «Звезде»),

«А скверная вещь эта холера! Того и глядишь, что зайдешь ты завтра ко мне… нет, зайду я к тебе, и скажут мне, что ты умер» (Вяз, 8, 167).

Август выгнал за разврат юношу Геренния. Тот умолял: «Что ска­жет мой отец, узнав, что я тебе не понравился!» Август сказал: «А ты скажи, что это я тебе не понравился» (Макробий, II, А).

«Символисты искали Музыки прежде всего и не умели дож­даться Музыки после всего» (Г. Адамович, Од. и св, 87).

Первую гильотину строил клавесинных дел мастер Т. Шмидт.

М. И. Твардовскую спросили, не хочет ли она поставить крест на могиле мужа, она ответила: «А. Т. не был модернистом» (ВЛ 1996, 2, 19).

Завещание Моммзена: «Я знаю, что по правилам должны бу­дут написать мою биографию, — я решительно прошу этого не делать. Всю жизнь я прожил среди историков и филоло­гов, не будучи ни тем, ни другим [он был юрист по образова-

нию, оттого и совершил переворот в римской истории], и мне совестно; кроме того, всем самым глубоким и, может быть, лучшим во мне я всегда хотел быть гражданином, а жил в стра­не, где можно было быть только служащим. Пусть издают мои книги, пока они нужны, а обо мне не думают».

Мемуары «Секрет истины: кто дольше живет, кто кого перемемуарит» (В. Шаламов). Это он пересказывает Ф. Сологуба, который говорил: поэт в России должен жить долго, чтобы пережить всех мемуаристов. Иногда кажется, что именно ради этого долго жила Ахматова.

Из писем помещицы Коробочки к Ф.А Петровскому. «Г-н Гольденвейзер на двух фортепъянах играл «Эй,ухнем», а г-жа Яблочкина исполняла стриптиз. Прочи­тав эти мемуары, одобрила все, кроме того, что о ней».

Мертвые языки

Морг

Манилий («Если вам Эсхил дороже Манилия — вы не настоящий фи­лолог») Цявловские устроили опрос: за что вы любите Пуш­кина? Бонди ответил: за то, что он не Горький, не Бедный, не Голодный. А Виноградов сделал пустые глаза и спросил: а от­куда вы взяли, что я люблю Пушкина? (НЛО 29, 140).

При переиздании «Путешествий» Брема самым трудным ока­залась зоологическая терминология, и притом латинская: ничто не меняется так быстро, как она.

Исследуются творческие явления? Нет, мертвые остатки твор­ческих явлений. Мировая литература — это их бескрайний морг. Анекдот навыворот «Какие приметы вашего покойни­ка? — Он кашлял…»; а теперь вместо этого: «Вот покойник, скажи, Кювье, кашлял ли он?» Никакая любовь к трупу Расина или Пушкина не поможет на это ответить, сколько ни гово­ри постструктуралисты: «Ну что, брат Расин?..*

Москва и В. Н. Топоров — к разнице петербургского и московского тек-Петербург ста: все ленинградцы, откликавшиеся на его «Бедную Лизу»,

жалели, что в книге нет указателя, а из москвичей — ни один. — А Битов сказал: если сбросить на Ленинград нейтронную бом­бу, то останется Петербург, а к Москве это неприложимо.

Москва Москва что доска: спать широко, да везде гнетет (Пословицы Симони, 121).

Мороз В 1812 опустошение страны еще во время отступления про­исходило от грабежа русской армией, а он — оттого что ма­газины находились у границы и сразу были отданы.

Музейное к прошлому, кто-то очень ратовал за него; а я боялся, что оно отношение очень уж легко переходит в музейное отношение к настоя­

щему.

Мета НН не любит Бродского за смешение стилей, за допущение вульгарности. «Сексуальной?» — «Нет, так сказать, метасексу-альной».

Пришел веселый месяц май, Над нами правит цезарь Гай,

А мы, любуясь Гаем, Тиберия ругаем.

На площадях доносы жгут, А тюрьмы пусты, тюрьмы ждут,

А воздух в Риме свежий, А люди в Риме те же.

Недавней кровью красен рот От императорских щедрот:

Попировали — хватит! Покойники заплатят.

Кто первый умер — грех на том, А мы последними умрем:

И в Риме не боятся Последними смеяться.

Красавчик Гай, спеши, спеши: Четыре года — для души,

А там — другому править, А нам — другого славить.

Стихи про Калигулу, были напечатаны в тартуской газете ‘Alma ma­ter*. Нравились Аверинцеву

Нужно «Хорошо, когда твое искусство не нужно, тогда делаешь толь­ко необходимое» (Волошин — Остроумовой-Лебедевой, 16. П. 1924).

Надсада (ИЮП) «Тютчев был не трагического склада, а в стихах ста­рался быть трагичен, отсюда душевная надсада».

На

Наслышка

Наука

Науки прогресс

За «характеристика на…» уже появилась «рекомендация на…». Это экспансия словосочетания «донос на…» — «Каждая партия предлагает свои рецепты на возрождение России», слова мит­рополита по телевидению (Рус. яз. конца 20 ст, 247).

Блок впервые прочитал Ницше в 1906, а до этого все было понаслышке. Ибсен написал «Каталину», еще не читав Шекс­пира, а только о Шекспире.

«Философия была наука, а теперь дисциплина», сказал моей дочери преподаватель марксизма.

«Размостил улицы, вымощенные его предшественниками, и из добытого камня настроил себе монументов».

Не Вл. Соловьев писал: цель наша — не «сделать жизнь раем», а «не сделать жизнь адом». Т. е. не «люби», а «не мучай». Бернард Шоу о том же: «не делай ближнему, чего себе не хочешь» — это лучше, чем «делай ближнему то, чего себе хочешь»: у вас могут оказаться разные вкусы.

Не Пирогов говорил: лучшая операция — та, которую удалось не делать. Кто сказал: величайшее событие XIX века — это та

Несварение мозга

Невстреча

Неизвестность

Неизвестность

Неизвестность

пролетарская революция, которая не произошла в Англии? А величайшее событие XX века — та пролетарская революция, которая не могла произойти в России.

— то мысль не поспевает за материалом, то материал за мыс­лью, и за всеми не поспевает рука.

«Лотман тоже уклонился от знакомства с Ахматовой», сказа­ла М. П. — Е. с товарищами была у Ахматовой, там на столе лежала машинопись с чем-то очень интересным про Гумиле­ва, но Ахматова быстро отняла, «вы не там читаете», и раскры­ла на другом месте, где было написано, что юная Аня Горен-ко была просто прелесть.

На которую ногу хромал Байрон, неизвестно (А Азимов, «Кни­га фактов»).

«…А песнь о Роланде сочинил неизвестно кто, да и то, навер­но, не он» (И. Оказов, в разговоре).

Сарнов сказал дряхлому Шкловскому: «Вам хорошо, вы хоть и продавались, но все-таки имели возможность раскрыться». Шкловский ответил: «Вы говорите, как девушка матери: тебе хорошо, ты за папу выходила, а я — за неизвестного челове­ка».

Никакой Выражение «И никаких!» пошло от команды «Смирно, и ни­каких движений!» — в пехоте оно сократилось в «Смирно!», в коннице в «И никаких!» Так объясняет гусар у Боборыкина в «На перевале».

Немезида «Бледный огонь» в пер. Веры Набоковой, стихи переведены нерифмованным разностопным ямбом, как Набоков перево­дил «Онегина», и с таким же разрушительным результатом: Пушкин отмщен. Легче ли в этом русском стихе слышать не­уместную схожесть с «Рустемом и Зорабом», чем в английском?

Немезида Последняя предвозвратная запись Цветаевой — из облаянно­го ею Адамовича: «Был дом, как пещера. И слабые, зимние Зеленые звезды- И снег, и покой… Конец. Навсегда. Обрыва­ются линии. Поэзия, жизнь! Я прощаюсь с тобой». «Чужие сти­хи, но которые местами могли быть моими». Ср. ЦЕННОСТЬ.

«Какие-то нылы ноющие: и в короб не лезут, и из короба нейдут» («Некуда», 1,17).

Номер Карсавина спросили в ЧК, не брат ли он первой балерины, он ответил: нет, первая — это Павлова, а К. — вторая. (А Штейнб., 59). — Ср. «Бетховен был первый, а Моцарт един­ственный» итп.

Новинкой была при Пушкине езда тройками, потому она и пережива­лась поэзией: в XVIII в. ездили цугами или парами.

Наука Что было искусством, отделяющим умных от глупых, стано­вится наукой, соединяющей их. Хаусмен жизнь положил на то, чтобы это задержать.

Наука «Уже выявляется тенденция финансирования по РГНФ: в сред­нем 40%, но в нечетные годы побольше, в четные поменьше». А в високосные? «Еще не набралось наблюдений».

Наука Хомский говорил, в пику Якобсону, что от поэтики до линг­вистики — как от французского садоводства до ботаники. Якобсон отвечал: генеративисты принимают свое невежество за научные перспективы.

Наука «Мы умрем и станем наукой», сказал Андрей, чернобыльский подросток (КП, 27 апр. 1999).

«Наш народ идет от надежды к надежде». Кажется, эта формула уже уста­рела.